Главный герой

Рекомендуемая музыка: Sixx:A.M. – Van Nuys «Самоубийство не причиняет ей боли, оно приносит много перемен…» OST из сериала «Чертова служба в госпитале МЭШ» …три, шесть, семь. Если долго концентрироваться на чём-то, то впадаешь в подобие гипноза и всё окружающее перестает причинять боль. Создайте себе мантру, когда вас донимает шеф, читайте молитву, когда стоите в очереди, и вы окажитесь не здесь. Три, шесть, семь. С сумкой через плечо, стараясь поглубже закутаться в шарф-снуд, заботливо связанный дедушкой, я бегу по набережной, лавируя между заледеневшими лужами, припорошенными снегом. Затянутые свинцовыми тучами небеса над вечно туманным Лондоном развезлись на простых смертных, и к вульгарно низкой температуре прибавился снегопад, обрушившийся на центр города мощным потоком. В сугробах, образовавшихся спустя жалких полчаса после очередной истерики стихии, намертво встал транспорт, вынуждая наименее терпеливых пассажиров раздраженно пыхтеть и ежеминутно вырисовывать новое «окошко» на запотевших от дыхания стеклах. Моё пальто потемнело от снежного дождя, а мокрые волосы неприятно липнут ко лбу. Я делаю очередной маневр и ныряю в подворотню, чтобы перевести дыхание. … кажется, я вычитал эти цифры в какой-то мистической книжке 19го века из дедушкиного магазина. Там описывался обряд призывания неизвестной чертовщины, а цифры означали человека, демона и ангела. Помню, меня впечатлила сама мысль, что можно перенестись из ненавистного тебе места в другое с помощью (подумать бы!) каких-то цифр. Тем же вечером, когда отчим нашел новую причину отхлестать меня ремнем, я попробовал эту штуку из книги. Окружавшие меня звуки смешивались в ритмичную какофонию: звонкие шлепки мертвой кожи о мою омежью – литавры, бряканье грубой железной пряжки – колокольчики, ревоподобный крик огромного альфы, бьющего маленького меня – ударные. Садистский оркестр достиг крещендо и энергично устремился к финалу: я с тихим стоном завалился куда-то в сторону и упал на пол как мешок с картошкой, при этом неплохо стукнувшись головой о стену. Ясное дело, это нельзя назвать «перемещением в другое место», но моя детская и тогда ещё нежная натура ухватилась за эту соломинку, так что: три, шесть, семь. Беспомощно смотрю на промокшие насквозь замшевые туфли. Чертыхнувшись и, мысленно отшлепав себя за глупость, плюю на Костанс и его дурацкие правила; в знак протеста достаю из сумки удобные и проверенные временем ботиночки, надев которые пищу и даже вслух от уютного восторга. Вернемся к туфлям: и куда мне засунуть две мокрые галоши?! … кажется, мне было семь, когда всё началось. Тогда я ещё верил, что защищать и оберегать папу – мой священный долг. А какой бы ребенок думал иначе? Может, в детях это заложено на каком-то подсознательно-инстинктивном уровне, быть на стороне своих родителей. Мы верим, что должны помогать им, быть их опорой и поддержкой, даже если от них отвернулся весь мир. Даже если они потом отвернутся от нас. С мокрыми ботинками в руках, которые на ощупь теперь были не лучше наждачной бумаги, я выскакиваю из подворотни и перехожу через дорогу, направляясь в сторону Кранч-стрит. Проезжающая мимо машина окатывает меня фонтаном из грязных брызг, и не останавливаясь, едет дальше. Продемонстрировав водителю свой аккуратный маникюр на среднем пальце, желаю ему интереснейшего путешествия к венерологу. Автомобиль свернул за угол, никак не отреагировав. Вздыхаю и недоуменно осматриваю ущерб. Три, шесть, семь. … это непередаваемые ощущения. Только представьте: в вас меньше сорока килограмм веса, вы ещё еле достаете до верхней кнопки лифта (только если встанете на цыпочки) и не выговариваете чётко букву «р». Но всё это оказывается даже отягчающими обстоятельствами и достаточной причиной, чтобы схватить вас за шею и швырнуть в другой угол комнаты, предварительно вытолкав вашего папу за дверь: «ну что, сученыш, допрыгался?» - это уже тебе. Мимо проезжает ещё один автомобиль, на этот раз такси, но я ловко отпрыгиваю и ныряю в очередную подворотню. Стряхнув остатки снега с джинс и приведя свой внешний вид ближе к первоначальному, наклоняюсь к зеркалу припаркованной машины, чтобы посмотреть на своё отражение и в очередной раз за день расстроиться. Ну и черт с ним – уже ничего не поделаешь. Убираю с лица мокрые пряди волос, с тоской косясь на прохожих. Затем набираю в грудь побольше воздуха и шагаю навстречу стильной неоновой вывеске модного лондонского ресторана «Citizen Park». … тогда от потрясения моё тело стало чужим, но, несмотря на это, я впервые в жизни сопротивлялся ему. Впервые в жизни не замирал покорно в углу, а упирался крохотными кулачками и кричал, раздирая страхом горло. И конечно же добро победило зло. Нет, вы серьезно? Что может сделать щуплый мальчишка стокилограммовому мужику? Когда он обмяк, то одним мощным рывком перекатился с меня на спину, а затем, ушел в ванну, не забыв прорычать: «Если кому скажешь – придушу». Всё закончилось, через месяц и три дня, когда мне исполнилось тринадцать. - А вот и он! - Костанс Голд грациозно встает со стула в центре большого стола и раскрывает объятия в знак приветствия, при этом звонко целуя воздух в паре миллиметров от моей щеки. – Милый, ты же насквозь промок! – Его прическа как всегда безукоризненна: сплошные идеальные волны. Мысленно шлю автогонищку вдогонку пожелания геморроя. - Да, решил немного прогуляться. Извини, что опоздал… - Хмм… Не самое рациональное решение. – и, обернувшись к остальным собравшимся, знаменует моё появление бодрым голосом – Внимание! Дорогие, это Лукас Виради. Он работает в изумительном месте, продолжая дело своего деда, и живет в одном из тех очаровательных старинных домиков Лондона! – хихикнув, мой друг-омега заговорщицки улыбается и, понизив голос, шепчет мне в ухо – Я оставил для тебя место рядом с Ричардом, он просто душка. Дерзай! Твою мать… Я имел в виду, три, шесть и семь. … наверное, я так и не понял, что произошло. За пределами моей комнаты раздавался шум воды и напевание военного марша вперемешку с одурманивающим гоготом. Разломанная мебель, разбросанные вещи, порванная одежда, смятые простыни, будто перепачканные вишневым соком и сметаной - я в ужасе оглянулся на то, что когда-то было моей спальней, и опрометью босиком выбежал из комнаты, кинувшись из этой пропасти с отчаяньем обреченной птицы. Конечно, большинство были уже знакомы. И пришли сюда парами. Ну и Ричарда привели для меня. Нет, не так. Для меня. А ведь день с утра не задался… - Рич, - протягивает он руку, и я чувствую в его дыхании запах чеснока и алкоголя. А может, чеснок – это его природный запах альфа-самца. – Ты весь мокрый. Мне становится смешно: от его оригинальности на уровне школьника старших классов и слащавого голоса, напоминающего тон неудачника, не способного разговаривать с омегой без сексуального подтекста. Приходится покладисто кивать, чтобы не подставлять Констанс, и обменяться с этим типом жиденькой улыбкой. Он минимум вдвое меня старше: у него редеющие волосы мышиного цвета и нездоровый румянец человека, пристрастившегося к выпивке. Он наливает мне бокал вина: - Луки, чем занимаешься? – он произносит моё имя так и с таким видом, будто у него есть на это право. Я его уже ненавижу. - Работаю в книжном магазине: принимаю книги, разговариваю с покупателями, ищу редкие экземпляры. … до книжной лавки «Любопытный червь» я добирался почти час. Пройдя полмили, я не чувствовал под собой ног – они настолько заледенели, что я даже не заметил, что поранил их о брошенную кем-то бутылку. Я ковылял в кромешной темноте в тонкой рубашке, не способной защитить от холода, и абсолютно ничего не чувствовал. И пока я брел между погасших фонарей, первоначальный шок сменялся осознанием того, что же на самом деле произошло и что же я наделал. Эта мысль, появившаяся в числе первых в моём мозгу, свербила его, не давая мне продыху. Я шел по пустынным улицам родного города, ничуть не беспокоясь, что меня кто-то увидит. - Значит-са, ты торгаш, -говорит он и умолкает на какое-то время. Тянусь за бокалом и надеюсь, что он заткнулся навсегда. – А сколько тебе лет? - Двадцать три, – делаю большой глоток, видит Бог, без градуса здесь никак. - Да? А выглядишь ну совсем как малолетка! И, - он наклоняется к моему уху, быстро шепча и брызжа своей чесночной слюной, - раз уж Констанс тебя сюда притащил, то ты совсем одинешенек? – довольно лыбясь, он допивает содержимое бокала и тянется за бутылкой, чтобы налить ещё, добавляя уже в полный голос, - или ты из этих… деловых и самостоятельных омежек? - Да, - улыбаюсь ему одной из своих фирменных тебе-ничего-не-светит-одноклеточное, - я удалил яичники, когда последний раз обновлял страховку. Поперхнувшись вином, он таращится на меня выпученными глазами, пытаясь выдавить хоть что-то. Краем глаза замечаю ошеломленного Констанс, который стреляет в меня молниями. Упс, я сказал это слишком громко? А что, не нужно было? … думаю, я пришел в лавку ближе к часу ночи. Я слышал, как башенные часы Большого Бенджамина пробили свой звон один раз и долго не решался стучать в дверь. Три отрывистых вдоха. Шесть еле слышных ударов в дверь. Семь минут. Пока я стоял там, еле заметная сумрачная тень, кто-то отодвинул засов на входной двери. В проеме появился дедушка, в накинутой шали, конечно же собственной вязки. Он подслеповато щурился, пытаясь разглядеть полуночного гостя. Мне хотелось сказать, что я сожалею. Что мне нужна помощь. Я хотел броситься к нему на руки, зарыться в его мягкую шаль и вдыхать его сладкий стариковский запах. Я хотел рыдать навзрыд, показывая пальцем на обидчика и требовать защиты. Но я был не в силах произнести и звука: так и стоял, онемев, в дверях. - Ха! Ха-ха-ха-ха-ха! – Ричард задыхается гавкающим смехом, шумно хлопая по столу, чем привлекает уже всеобщее внимание в ресторане, - Яичники!.. Ха-ха-ха! Смешно! А ты забавный! Он залпом осушает бокал, параллельно прикладываясь к бутылке. Похоже вечер обещает быть долгим. Я очаровательно улыбаюсь и наливаю себе ещё вина. Тщательно листая меню, обещаю себе, что это последний раз, когда я поддался на мольбы Констанс и вообще поверил этому павлину с куриной задницей. Тяжелая потная рука, опустившаяся на моё плечо, отрывает меня от выбора салата, и я невольно напрягаюсь, но лишь на секунду: меня научили, когда нужно бояться, а когда нет. Я прослушал большую часть из речи моего «спутника»: - …в пансионате Святого Иоана. И, положа руку на сердце, им там самое место: детей нужно воспитывать, не жалея розг, да? Ха-ха-ха!.. … когда он узнал меня, увидел мои босые ноги, заметил кровоподтеки на шее, его глаза расширились от ужаса. Дедушка затащил меня в дом, плотно закрыв за нами дверь на несколько замков. Бережно, будто очередную старинную и хрупкую книгу, закутал меня в свою шаль, заправил упавшие на лицо волосы за ухо. Не говоря ни единого слова, он помог мне подняться по лестнице и отвел в ванную комнату. Выкрутив вентиль с горячей водой на полную мощность, он заботливо отрегулировал температуру воды и, погладив меня по волосам, осторожно снял с меня шаль, а затем, словно с ребенка, стянул через голову рубашку. Я остался совсем голый и задрожал от холода. Он взял меня на руки и аккуратно поставил в ванну. Я бы всё отдал, чтобы он не видел меня таким. Он берет зубочистку и начинает медленно чистить щели между задними зубами, останавливаясь только, чтобы причмокнуть губами и посмотреть, что удалось вытащить. Я подавляю рвотный позыв и отворачиваюсь, натыкаясь взглядом на Костанс. Тот смотрит прямо на меня и лукаво улыбается, подмигивая, мол, смотри «какой занятный экземпляр»! - Прошу прощения, - отодвинув стул, я тихонько встаю и деликатно ставлю его на место, будто меня здесь и не было. – Мне нужно поправить прическу. В тишине и прохладе омежьей комнаты, я с неким садистским удовольствием смотрю в зеркало: взбитые волосы с абсолютно расстроенной укладкой, чуть потекшая тушь и размазанная помада. Подношу руки под кран, чтобы смыть это безобразие мыльной пеной. Со злорадной усмешкой, набрав полные ладони воды, я смываю макияж. … горячо! Вода обжигала, но, казалось, я этого не чувствовал, наблюдая, как она принимает цвет вишни. Я погрузился в раскаленную лаву по плечи, стараясь не замечать острую боль в окровавленный ступнях. А потом мой дедушка-книгочей, засучив рукава своей длинной и старомодной ночнушки, над которой я всегда подтрунивал, взял мягкую мочалку и стал чутко намыливать меня с ног до головы. Мы сидели в полной тишине, и он касался меня ласковыми, нежными движениями: за ушами, подмышками, между пальцев и между бедер, стараясь не пропустить ни единого сантиметра тела. Он оттер кровь с рассеченной кожи, промыл разбитые ноги и даже осторожно достал мелкие камушки и бытые стекла, которые застряли в порезах. Он вымыл мои волосы и оттер щеткой грязь из-под ногтей. И той же мочалкой вытер мои глухие слезы, катившиеся по щекам. За всё это время мы не сказали друг другу ни слова. Я никому ничего не сказал. Кинув прощальный взгляд в зеркало, я выхожу в коридор и уверенным шагом направляюсь к месту, где сидит Костанс. Украдкой вижу, что за время моего отсутствия Ричард выпил не один бокал и скорее всего уже забыл о моём существовании. Наклонясь как можно ближе, желаю другу успехов с этой раскрасневшейся задницей бабуина и, развернувшись на своих прелестных ботиночках, вылетаю из чудесного заведения. Оказавшись на темной улице, наполненной свободным одиночеством, я вдыхаю морозный воздух, наполняющий моё тело легкостью, и кутаюсь в любимый шарф, связанный дедушкой. … наконец, когда вода начала остывать, а я снова затрясся от холода и изнуренности, дедушка достал большое полотенце и, завернув меня в него, тщательно вытер. Когда я был маленьким он точно так же заворачивал меня в полотенце, которое тогда казалось мне ещё больше, и вытирал, приговаривая: «Кто у нас такой чистенький? Кто у нас такой беленький? Наверное, это мышонок! Нет? Тогда, это слоненок! Тоже нет? А кто же тогда? Точно, это же наш любименький котенок!» - и нежно целовал меня в нос, не смотря на моё хихиканье и детские ужимки. Сейчас никто не смеялся. Дедушка одел меня в одну из своих длинных и старомодных ночнушек, подхватил на руки и отнес в свою постель. - Господи Боже! – замурованный под двумя ватными одеялами, я, даже проваливаясь в сон, услышал его тихий шепот. – Господь милосердный, что же это чудовище наделало?! Снегопад прекратился, и я решаю пройтись. Выпитые два бокала вина разливают приятное тепло и я, ободренный согревшимся телом и сухими конечностями, уверенно шагаю по направлению к «Любопытному червю», предусмотрительно забыв павшие смертью храбрых ботинки в сумке Констанс. С каждым шагом моё настроение улучшается: то ли оттого, что я всё дальше и дальше от ненавистной компании, то ли оттого, что вино в великом «Citizen Park» и правда выше всяких похвал (впрочем, как и блюда), а может, дело в том, что завтра суббота и в магазин в поисках чего-нибудь интересного заглянет мой любимый художник. Нет, не так. Мой любимый художник. Меня зовут Лукас Виради и я омега, в гробу видевший всех альф.