Призрак школы.

7:50 AM — Фрэнк, тебе пора вставать, — ласково пролепетала мама. — Мг. 8:20 АМ — Фрэнк! Я не позволю тебе опоздать в школу! — строго, но не менее ласково, чем в прошлый раз, прозвучал голос матери откуда-то с кухни. — Уже в ванной! — именно. 9:40 АМ — Допустим, я позволила тебе проспать информатику, но на следующий урок ты попадёшь! — Ага, мам, я уже в пути, — немного помедлил я, формулируя мысли. — От царства Морфея к реальности. — Значит так, Фрэнк Энтони-Томас Айеро младший! Мне пора на работу, но это не значит, что ты сейчас бросаешь свои попытки подняться с кровати: через час я позвоню классному руководителю и узнаю, в школе ли ты. — Удачи, мам! — Ты мне ещё и хамить будешь? — Да я говорю: "удачи тебе на работе". Иди уже, — пробубнил я. — И тебе удачи в новом учебном дне, — последние слова мама выделила, будто я мог их не расслышать и позволила своей тени испариться за дверью моей комнаты. Вот теперь можно и поспать. 1:40 РМ Солнце, как говориться, уже начало поджаривать мой зад, а ноги затекли, будто я сплю уже вторую неделю. Пора вставать. Посмотрев на часы, я нехотя потянулся, улыбнулся своей коварности и побежал навстречу утреннему прохлаждающему душу. Школьный день должен был закончиться ровно через час. У моих одноклассников, безусловно. Потому что я же его успешно проспал! С порогов кухни меня с голодным мяуканьем встретила Марти. Ах да, конечно, кто бы сомневался: она наверное ждала окончания моего сна только для того, чтобы я наконец приготовил ей обед. В этом доме, она любит, пожалуй, только меня. К маме она относится на уровне «Ты меня кормишь – я тебя не трогаю», а вот со мной даже бывает ласковой – грозная кошка, не правда ли? Марти вообще хорошая, но старая уже, вот и злиться – не хочет, чтобы её кто-то трогал. Кажется, Джерард обещал сегодня зайти. Мне, наверное, как ответственному и гостеприимному хозяину требуется немного прибраться в доме, не так ли? Но я этого делать не стану, потому что два вышесказанных прилагательных явно не про меня. Хотя стоить прибрать вон ту шкурку из-под банана – это лишнее. И надо бы наконец найти то, что воняет третий день в подвале. К чему я так церемонюсь? Трудно сказать. Просто мне почему-то хочется угодить Джи. Зачем мне это? Я и сам не знаю. Пока Джи – единственный человек, которому не хочется нахамить или послать куда подальше. Таких людей можно чуть ли не автоматически вносить в список избранных. Мать всё ещё надеется, что это подростковый возраст, но это, наверно, на всю жизнь. Я никогда не был особо добрым, но и говорить, что я обозлённый ребёнок – нельзя. Я часто ругался с учителями, переворачивал урны в школе, взрывал стеклянные бутылки из-под пива, которое сам же и выпил, петардами под балконами бабушек-кошатниц – всё по тройному стандарту, ничего нового. Но я никогда не отказался бы от помощи маме, никогда бы не отказал от того, чтобы уступить какой-нибудь бабульке место в метро, никогда бы не отказал себе забрать кого-то котёнка домой, вылечить и отдать в хорошие руки – никогда. Я вообще добрый, вроде, но моим одноклассникам – нравится, когда я клею цирк. Репутация – злая штука, делает из человека наклейку. Только маска – мираж. Им нравится это развлечение, они смеются, так искренне, от души. Искренне смеются над тем, как я красиво изображаю из себя поддонка. Бутафория какая-то выходит. Смог бы я от этого отказаться? От чего мне отказываться? От кучки тупорылых друзей-качков и их не менее туповатых подружек? Отказаться от своего, хоть и косвенного звания «Короля школы»? Отказаться от кучки фарфоровых на вид, с поролоном в мозгах девиц, которые только и хотят переспать со мной для статуса? Отказаться от унижения и опущения учителей в глазах их учеников? Я могу. Только нужно ли мне это? Кто я без этого? Пустышка. Лишь кусочек вискозной ткани – синтетика. Я всем нужен, меня всё любят, я практичен, но стоит лишь полюбить поближе, познакомиться со мной, привыкнуть ко мне – и я уже сносился. Вискоза… Она такая – недолговечная. И кому я теперь нужен? Ладно. Наверное, начну прибираться. Всё-таки… Я хочу произвести на него впечатление. Он не такой, как все. И дело даже не в его причёске, стиле одежды, и даже не в том, что он не ходит в школу, как все остальные – он другой. Как-то вот… просто другой. И нет, я не буду говорить, как в мыльных операх, что в нём есть какая-то изюминка или ещё что, хотя она есть. Просто он один из немногих, с кем бы мне хотелось подружиться. Примерно такие же чувства я двенадцать лет назад испытывал к Бобу. Хотя в отношении него я уже и не помню ничего. Сейчас наше общение оканчивается на двух фразах: « — Слушай, может быть сходим куда сегодня? Выпьём малёхо. — Боб, прости, нет». Уже четыре часа дня, кажется, моя квартира уже пару лет не была такой чистой. Интересно. Пять часов вечера. Мне скучно. Джерард, где ты? Без тридцати восьми секунд шесть. Надеюсь, ты отличишься особой ответственностью. Семь двадцать. Никогда не думал, что дерево моей прикроватной тумбочки было таким старым. Сорок два года! Если это конечно срез был… Семь двадцать один… Звонок в дверь! Я уж думал, ты и не придёшь. — Ну привет, неуч, — вот это ухмылка. Даже у меня б так не вышло. Думаю, он гораздо круче меня смог бы сраться с учителями. Но больше меня удивил не его хищный оскал, а то, что у него на голове. Я кажется вчера видел проблески красных волос среди той кучи одеял, но я не мог и подумать, что он вот так вот… полностью красный. Волосы не особо поменялись в длине: всё такие же до плеч, рваная стрижка – хотя откуда я помню? Но то, что они прямо жгуче-красные, как молодой перец Чили это действительно странно. А ещё он очень похудел. Раньше он больше был похож на стокилограммового ботаника-заучку, сейчас же у него ключицы торчат да на солнце поблёскивают. Хотя… Если бы я постоянно дома сидел, я бы тоже худеть начал, со скуки. — Эм… Проходи?! — Если ты меня покормишь, я буду думать гораздо лучше. — Намёк понят. Макароны с сыром или запеканка под пастой на сливках?! — Вау, какие изысканные блюда. Я такие ел в последний раз лет пять тому назад, у родителей на годовщине, — сказал он, заваливаясь на диван. — И всё-таки? — Макароны. Без сыра. Нет! Сыр нужен, только отдельно, на бутерброде. — Хлеб серый, чёрный, белый? — Так! Отстань от меня и иди разогрей мне пожрать. Не заставляй меня так много думать. — Да ты прям напрягся. Вон, аж волосы покраснели, — какая остроумная шутка, Айеро. В тебя аж подушка за это полетела. И ради этого я весь день убирался. Несколько раз. Хорошенько запихнувшись двумя порциями макарон и четырьмя бутербродами (куда столько влезает?), он наконец соизволил переместиться ко мне в комнату и аж разложить тетрадки. Я в то время спокойно отдыхал на своей кровати. Весь день проваляться на кровати, чтобы потом поваляться на кровати перед Джерардом. — Ну, может ты хотя бы встанешь? Мне трудно тебе объяснять всё на расстоянии двух метров. — Ты серьёзно?! Ты хочешь, чтобы я это учил? Не смеши мои носочки, они и без тебя полосатые. Просто напиши мне домашку и можешь быть свободен, — Фрэнки в поисках друзей. Это нормально. — Нет, Фрэнки, так не пойдёт. Либо ты сейчас усаживаешь свою пятую точку на соседний стул, либо я ухожу. — Ну ладно, ладно. — Молодец. Потом получишь сахарок. — Да иди ты… Уже второй час мы сидим над этой сранной химией. Почему это так трудно? Что происходит? — Фрэнк, это трудно понять, что ли? Встань со стола, повтори ещё раз. — Какая-то странная разновидность химии. — Не паясничай. — Ты как моя мать. — Повтори мне эту реакцию. И напиши ты её уже самостоятельно. — Агрх…