Чёрный лорд

Совесть это «Я», ставящее себя на место оскорблённого «ТЫ»… Пояснение к тексту: Паж - мальчик из дворянской семьи, состоявший на службе в качестве личного слуги у знатной особы; первая ступень к посвящению в рыцари. Дрессуар – небольшой шкаф с полочками для посуды. Количество полочек говорило о положении хозяина дрессуара в обществе. Котта – туникообразная верхняя одежда с узкими рукавами, надеваемая поверх камизы. Иллюстрации к главе: Вильгельм - http://images.vfl.ru/ii/1426941593/fef1356a/8155652.jpg Томас - http://images.vfl.ru/ii/1426957635/68682fd2/8158914.jpg POV Вильгельм Проснулся, а глаза открывать неохота, вялость обессилила всё тело. Снова нестерпимо жарко. Голова раскалывается, горло дерёт, словно острым клинком. Запах уксуса раздражает, он повсюду… въелся в кожу, в волосы, в воздух. Ужасно хочется в купальню с любимой мятной водой, да только сейчас мне такое непозволительно. Я устал болеть. Не помню, когда этой зимой последний раз на улицу выходил, и выходил ли вообще. Хорошо Георг всегда рядом… наш неизменный лекарь… он должен быть тут. Распахнув слезящиеся глаза, я осмотрелся, с удивлением заметив, что в спальне сгустились сумерки, а вместо лекаря сидит паж*. Отец сдержал своё обещание, снова. Кто бы сомневался, он давно настаивал на этом. На большом сундуке, прислонившись спиной к стене и свесив голову на мерно вздымающуюся грудь, спал мальчишка. Светлые волосы полностью занавесили его лицо, но я узнал в нём Отто фон Хардегга. Он уже даже не паж, а оруженосец. Через несколько лет герцог посвятит его в рыцари, так же, как и других сыновей своих вассалов, а я так и останусь лишь лордом. Чёртово здоровье… из-за него я абсолютно никчёмный человек. Надо как-то поскорее избавиться от пажа, не хочу перекладывать ответственность за себя ни на кого. Отец всегда сурово наказывал провинившихся слуг, хотя они бывали и не виновны, особенно если дело касалось моих вечных недугов. Раньше у меня уже был паж, давно, в детстве, когда я ещё жил на женской половине паласа… * * * Пажеского статуса тот мальчишка не имел. Он являлся сыном любимой служанки герцогини Агнесс фон Штайфен, моей матери. Герцогиня рассудила, что наша с ним разница в возрасте, в три года, даёт ему полное право нести за меня ответственность, и незамедлительно назначила моим слугой-пажом. В его обязанности входило постоянное сопровождение, помощь во всём, выполнение личных поручений, прислуживание во время трапезы, купания и одевания, и, конечно, охрана. Пажа строго наказывали за провинности, его участь осложнялась тем, что он был из бесправных простолюдинов. Вот тогда я впервые и столкнулся с угрызениями совести. Первый памятный случай произошел когда мне шёл пятый год, а ему, соответственно, восьмой. Весенняя дождливая погода не позволяла гулять во внутреннем дворе, поэтому, мы с сёстрами играли в большой обеденной зале. Мне быстро наскучили нудные девчонки и я начал гонять увесистый мяч по просторному помещению. Паж охотно составил компанию, играл и в то же время следил, чтоб я не попал по сёстрам или не загнал игрушку в горящий камин. Я же нарочно начал вредничать, хотелось сделать так, чтоб мальчишка не смог отбить удар. Он был очень быстр и ловок, в попытках изловить мяч его темные волосы взметались, взгляд горел азартом, а белозубая озорная улыбка не сходила с раскрасневшегося лица. Мне хотелось обыграть пажа. Очень хотелось. В зале, украшенном красивыми гобеленами, кроме огромного камина, длинного стола и лавок, расположенных вдоль высоких окон, стоял многоярусный резной дрессуар*, уставленный дорогой посудой и разными родовыми вещицами. Не знаю, как уж получилось, но я умудрился со всей дури попасть тяжёлым кожаным мячом именно в него. Дорогая посуда стремительно посыпалась вниз, оглушая всех присутствующих пронзительным звоном, лязгом и грохотом. С серебряными предметами ничего не случилось, погнулись местами, только и всего, а вот богемское стекло разбилось вдребезги, разлетевшись по каменному полу на несметное количество острых сверкающих осколков. Это была победа, я ликовал. Горделиво обернувшись назад и увидев своего испуганного пажа, за которым возвышалась рассерженная герцогиня с побледневшим лицом и гневным взором, я немного стушевался. Мать подозвала стражника, несущего караул у входа в залу и, отдав распоряжение о наказании, стремительно вышла, нервно вздёрнув подбородок. Суровый караульный тут же подошёл к загнанно дышащему мальчишке, растерянно смотрящему на меня, и хмуро окинув его взглядом, приказал следовать за собой. Тот молчаливо повиновался, а я, подгоняемый любопытством, не раздумывая, направился следом. Мы спустились в подземелье, в ту часть где находились темницы, и, пройдя по длинному холодному коридору, освещённому большими дымящими факелами, оказались на площадке для наказаний. Это было жуткое место. Среди столбов, обвитых чёрными цепями, лавок, бочек, непонятных мне инструментов и приспособлений, стало совсем не по себе. Стражник приказал пажу снять котту* и лечь животом на скамью. Тот выполнил всё молча. Аккуратно убрав одежду на рядом стоящий сундук, он покорно лёг, положив голову на подрагивающие сложенные руки, и зажмурил глаза. Внезапное осознание содеянного мной проступка и чужой расплаты за это, обрушилось удушающей тяжестью, она пригвоздила меня к месту не давая пошевелиться. Я с трудом втягивал в себя сырой подземельный воздух, грудь сдавило будто тисками, а горло перехватило спазмом. «Слуга невиновен, на его месте должен быть я…» - неотступно пульсировало в голове, поднимая внутреннюю панику. Мужчина тем временем достал розги из находящейся в тёмном углу бочки и, стряхнув с них воду, с размаху ударил по узкой мальчишеской спине. Тонкое тело, пытавшееся до этого вжаться в скамью, судорожно выгнулось, и звонкий пронзительный крик взорвался под каменными сводами подвала, разносясь оглушающим эхом дальше по мрачным коридорам. Увидев, как светлая кожа покрылась тонкими длинными полосами, тут же окрашивающимися в яркий красный цвет, я испуганно закричал, проваливаясь в глухую темноту. Очнулся я уже лёжа в своей кровати. Рядом хлопотал Филипп, обеспокоенно заглядывая в лицо и размахивая перед моим носом противно пахнущей травой. Настолько противной, что хотелось вернуться обратно в недавнее забытьё. Увидев положительный результат упорных трудов, лекарь наконец-то отстранился, открывая обзор на стоящего у изножья кровати пажа. Мальчишка неотрывно скользил по мне тревожным взглядом больших карих глаз, болезненно сжимая губы в узкую бледную полоску. Память услужливо подкинула события, недавно увиденные мной в подвале, и в тот же миг огромный распирающий комок, прокатившийся по горлу, пролился безудержными горячими слезами. Рыдая, я вскочил на постели и, перебравшись ближе, крепко обнял пажа, прижимая его к себе изо всех сил. Он немного дёрнулся, но вырываться не стал, лишь тихо стоял, опустив руки вдоль тела, и молчал. Его мягкие растрепавшиеся тёмные волосы прилипли к моим мокрым щекам, опутав невесомой паутинкой, словно выказывали участие происходящему. – Прости, это я во всём виноват! Тебя наказали вместо меня, я гадкий… хотел победить… Прости! Я всё объясню герцогине, она должна знать, что ты ничего не сделал… - торопливо шепча сквозь рваные всхлипы, я пытался вымолить у него прощение. Филипп, ворча на неподобающее лорду поведение, стал оттаскивать меня, вынуждая сильнее ухватиться за пажа. Услышав протяжный болезненный стон мальчишки я испуганно замер и, аккуратно расцепив руки, начал требовать у Филиппа, чтоб он немедленно его вылечил. Умный лекарь, стремясь быстрее успокоить хозяйского сына, не перечил, и приказал пажу снять одежду. Тот послушно разделся, страдальчески морщась от неловких движений. Жуткие багрово-синие рубцы вспухшие на бледной пострадавшей коже опоясывали всю спину уродливыми следами. Некоторые из них медленно кровоточили. Увидев этот ужас я заревел того пуще, навзрыд. Филипп, поспешно достав из лекарского сундучка какую-то мазь, начал втирать её в повреждённые места. Паж зашипел, из зажмуренных глаз закапали крупные слёзы, но он продолжал молчать, закусывая губы добела, претерпевая второй раз за этот день сильную боль, по моей вине. Снедаемый муками совести и восхищённый его выдержкой, я перестал реветь, судорожно дыша взял его руку и поцеловал её, как обычно делали мне в знак уважения. У опешившего мальчишки изумлённо открылся рот и округлились широко распахнувшиеся глаза, он испуганно забрал ладонь, глухо произнеся: – Милорд, я не достоин вашей милости и наказан по заслугам. Я отвечаю за вас, - он часто моргал длинными мокрыми ресницами, пытаясь разглядеть меня сквозь набегающие слёзы, – и очень благодарен вам, за то, что получил меньше ударов, чем должен был. Вы потеряли сознание и стражнику пришлось прекратить наказание, чтобы помочь вам… - лицо его кривилось от мук, доставляемых манипуляциями Филиппа, но он продолжал терпеть. – Прости меня, я впредь буду благоразумным, обещаю тебе… - умоляюще смотря на него снизу вверх из-за разницы в росте, твердил я, – такого больше не повторится, - продолжал я шептать, убеждая скорее себя, чем его. – Да, милорд, я верю вам… - как-то обречённо выдохнув, устало произнёс паж. Лекарь, закончив обрабатывать спину, собирался убрать мазь в сундучок, но я настоял на том, чтоб он оставил её мне. Тот решил не связываться и уступил. Несколько недель подряд, я, втайне от всех, старательно смазывал грубые страшные рубцы на пажеской спине, под постоянные уверения в том, что слуга не достоин господского внимания и заживёт всё само. Я оставался непреклонен стремясь искупить вину посильной помощью. Каждый раз, осторожно прикасаясь к этим ранам, боясь причинить новую боль, меня заливал жгучий стыд за тот глупый проступок. Постепенно твёрдые шрамы разглаживались и бледнели. К концу месяца всё благополучно сошло, но пережитый случай, пробудивший мою совесть, навсегда отпечатался в памяти, как и тот, кто разбудил её… мой Томас… За два с лишним года, проведённых вместе, он стал мне единственным близким другом и названным старшим братом. Твёрдый характер, скрытый под детской улыбчивой внешностью, восхитил меня с того первого происшествия и я, волей-неволей, старался подражать Тому. Паж был заботлив, предупредителен, и в то же время ненавязчив. Поддерживал и оберегал. Не мешал пробовать свои силы и утолять дух любопытства, незаметно направляя, стараясь обезопасить меня от моих же порывистых действий. Находясь рядом он всегда предоставлял свою помощь и участие, именно тогда, когда я в этом нуждался. Знал, когда нужно пожалеть, а когда и сделать вид, что совсем не замечает моих слёз. Помогал бороться со слабым нравом, научил скрывать его, сдерживать плаксивость и излишнюю ранимость. С ним я стал более спокойным и уравновешенным, рассудительным. Отец радовался таким явным переменам, хвалил меня, побуждая и дальше менять себя. И я менялся, стремясь стать такой же гордостью герцога, как и старшие братья. Прятал свою сердечную мягкость под напускной невозмутимостью и уверенным взглядом, научился управлять голосом, чтоб тот не дрожал в волнительные моменты, держать гордую осанку, контролировать чувства. Но это на людях, а наедине с Томом я превращался всё в того же мягкого, впечатлительного, импульсивного и ведомого сердцем ребёнка, желающего дурачиться и любить весь мир. Он был единственным хранителем тайного островка свободы для моей души. Несмотря на шаткое здоровье я всегда оставался очень подвижным и любознательным. Хотелось быть везде и сразу. Избавляясь от скуки я постоянно придумывал разные игры и проделки. В голову приходили сумасбродные идеи, разжигая воображение, не давая времени спокойно взвесить все «за» и «против», и Тому приходилось ввязываться в них из-за невозможности отказать. В поисках приключений мы исползали весь замок от подземелья до чердака, не оставив без внимания и хозяйственные постройки. Были частыми гостями в казарме, увлечённо слушая байки охраны, бегали на псарню повозиться с забавными щенками, на кузницу, в конюшню и даже в лес, находящийся за крепостью. Однако, за все мои детские проказы, которые не удавалось скрыть, спрашивали именно с пажа. Я снова корил себя за неосмотрительность, просил прощения, и это повторялось неоднократно. Второй серьёзный случай произошёл через год после истории с мячом. Он не только преподнёс мне очередной урок, но и изменил наши отношения. Зима стояла тёплая, я на удивление не болел и часто гулял в сопровождении Тома и сестёр во внутреннем дворе. Мы играли в снежки, устраивая весёлые перестрелки, и лепили разные фигуры из мокрого снега. Когда мне порядком надоели однотипные развлечения я начал упрашивать пажа стащить санки и покататься за крепостной стеной с холма, на котором и стоял наш Кроценштайн. Том затею не одобрил. За территорию внутреннего двора запрещалось выходить без сопровождения охраны, но меня захватил неудержимый азарт не оставляя разуму ни малейшего шанса, и запреты уже не волновали. Хотелось сманить пажа на привлекательную авантюру, подумалось, что если вытащить санки на улицу, то мальчишка согласится гораздо быстрее. Притворяясь замёрзшим я отправил ничего не подозревающего Тома в палас, принести мне меховую накидку, а сам, уверенно направился в хозяйственную башню, находящуюся неподалёку. В ней хранился разный нужный бытовой скарб, корзины, сани, колёса от телег, бочки и лестницы. Желанные санки висели высоко под балками, держащими деревянный ярус второго этажа. Чтобы опустить их вниз требовалось сначала отвязать цепь, за которую они были подвешены, от кольца в стене, и, придерживая, ослабить её. Я решил что справлюсь, да не учёл своих сил. Сани хоть и являлись детскими, но были весьма массивными и тяжёлыми, из-за необычной формы. На длинных гладких полозьях стояла объёмная фигура лошади, искусно выточенная из цельного куска дерева, с красивой головой, шеей и хвостом. Я очень любил кататься на них. Большой вес придавал им отличную устойчивость и они никогда не переворачивались, разгоняясь так, что дух захватывало. С отвязыванием цепи пришлось повозиться, она не поддавалась, но упорства мне не занимать и вскоре цепь стала свободно двигаться в руке. Взявшись за неё покрепче я медленно высвобождал по несколько звеньев, ослабляя натяжение. Санки покачнулись и накренились, начав опускаться. В этот момент холодный металл заскользил в слабых замёрзших пальцах, и я ухватился за цепь крепче, обеими руками, сдерживая её из последних сил. Она немного поддёрнула меня вверх, резко потащив под падающие вниз сани и, больно хлестанув по правой брови, окончательно вырвалась из захвата, откидывая ударом на спину. Всё произошло стремительно, я даже испугаться не успел. Упал, жмурясь от взметнувшейся пыли и оглушающего грохота, оказавшись под животом деревянной лошади, ровно между полозьями рухнувших сверху саней. Выбраться самостоятельно было невозможно, одежду крепко придавило к полу, пригвоздив этим и меня. Я бессильно барахтался, негромко зовя на помощь, ощущая, как тёплая кровь заливает половину лица, и отплёвывался от её противного тошнотворного вкуса. На моё счастье вскоре появился Том. Быстро опрокинув санки набок, он тут же начал ощупывать меня трясущимися руками на предмет травм, сбивчиво тараторя срывающимся хриплым голосом: – Малыш, слава Богу, ты жив! Я не прощу себе, если с тобой что-нибудь случится… где болит, ну же, говори, родной мой… не молчи! - тормошил меня вусмерть перепуганный паж. Его глаза, полные ужаса, казались чёрными, на белом, как полотно, лице. Я лежал молча, ошарашенный происходящим. Раньше Том никогда не позволял себе нарушать субординацию. Такое обращение позволялось только родителям и сёстрам, да и то, без присутствия посторонних лиц, наедине, в кругу семьи. Соблюдение этикета и обычаев являлось главным требованием в общении, а за нарушение этих норм строго наказывали. – Вилли, не молчи! Где болит… тут? – Том дрожащими пальцами зарылся мне в растрепавшиеся волосы, легонько обследуя голову. Услышав своё короткое имя, так непривычно звучащее из уст пажа, я вышел из оцепенения, начиная ощущать разливающуюся по виску боль и пульсацию в рассечённой брови. – Только здесь, Том, больше нигде не болит... - жалобно протянул я, несмело прикасаясь ладошкой к ране, виновато поглядывая. Мальчишка, облегчённо выдохнув, помог мне сесть и порывисто обнял, сильно прижимая к себе. Через некоторое время он как-то напрягся и, медленно отстранившись, извиняясь, произнёс: – Простите, милорд, я не должен был… виноват. Я так испугался, увидел на вашем лице кровь и не знал, что и думать… - он нервно теребил дрожащими пальцами край своего подбитого мехом плаща, не смея поднять головы. – Не стоит, это я виноват, хотел покататься и чуть не убился. От меня всегда одни неприятности, - горестно вздохнув и окинув расстроенным взглядом лежащие на боку санки, я посмотрел на Тома. Тот вдруг снова засуетился, поправляя на мне одежду и приглаживая волосы. – У вас уже всё лицо в крови, нам надо срочно попасть к Филиппу, - поставив меня на ноги, крепко взял за руку, и повёл на выход из башни. Я начал упираться, переживая, что слуге точно попадёт, если кто-нибудь нас увидит. – Не пойду к нему, у меня не сильно болит, просто умоюсь и всё, - упорствовал я. – Милорд, прошу, пойдёмте, вас надо осмотреть, это может быть опасным, - не унимался взволнованный паж. – Нет, Том! Не хочу, чтобы тебе снова досталось из-за меня, а так никто не узнает, - я упрямо продолжал настаивать, невзирая на его решительный настрой. – Ваши сёстры всё равно узнают, они мне и показали куда вы пошли, посему я так скоро отыскал вас. Идёмте быстрее, кровь не останавливается… - торопливо отвечая он тянул меня дальше. Я обречённо сдался его напору, покорно выходя на улицу и представ перед сёстрами и их няней во всей своей пугающей красе. Няня хватаясь за сердце громко запричитала, привлекая к нам ненужное внимание и подписывая этим окончательный приговор невиновному Тому. Снова из-за меня. Томаса тогда сильно высекли за недосмотр, но я уже этого не видел. Паж появился только к наступлению ночи, на другой день после наказания. Взволнованный накануне его необычным поведением и постоянно гложущим чувством собственной вины я изводился раскаиванием всё то время, что он отсутствовал. Боялся, что больше не увижу Тома и не смогу попросить прощения. Найти пажа самостоятельно не было возможности. За то, что я подверг себя опасности, отец запретил мне целую неделю выходить из покоев, посадив под арест. Даже в обеденную залу не выпускали, и приносили еду в комнату. Проведя весь день в одиночестве я постоянно раздумывал о слуге, о его беззащитности перед несправедливостью, о своей причастности к случившемуся, и о том, чем вообще эта глупая выходка могла закончиться. Если бы моя жизнь оборвалась, то, как сказал отец, он лишил бы её и пажа. Я настолько был ошарашен и испуган сим признанием, что поклялся быть более разумным, понимая, что просто не имею права осложнять судьбу кому бы то ни было. За окном уже стемнело. Сидя на полу перед горящим камином я снова вспоминал Тома и ощущал себя одиноким и покинутым. Оказалось, что без него ужасно тоскливо и неуютно, и ни для кого мои детские трудности и переживания не являются такими уж важными, ведь у всех свои заботы и дела. Родители любят меня, за всю мою шестилетнюю жизнь в этом ни разу не возникало сомнений, но они всегда требовали соответствовать положению лорда, при любых обстоятельствах, а наедине с пажом я мог быть обычным ребёнком. Вспомнив, как мальчишка назвал меня «малыш» и «Вилли», я ещё сильнее расстроился. Он впервые обратился ко мне не как к господину, а как к брату или другу. Горькие слёзы потекли ручьём от понимания, что такого, возможно, больше не повторится, и я так и останусь навсегда один. За этими невесёлыми мыслями меня и застал тихонько вошедший Том, бледный, с красными воспалёнными глазами и искусанными в кровь губами. Любое движение давалось ему с трудом, отражаясь невыносимым страданием на измождённом лице. Я очень обрадовался, увидев его. Торопливо поднявшись, подбежал, но осознанно сдержался с объятиями, чтобы не причинить боль неосторожными прикосновениями. – Том, как ты? Я боялся, что мы уже не увидимся никогда. Прости, я не думал, что так выйдет, если бы я знал, то никогда бы не полез в башню один… да я вообще бы никуда не полез… - волнуясь, сбивчиво тараторил я, всматриваясь в тёмные пажеские глаза сквозь пелену слёз. – Милорд, не стоит беспокоиться, всё хорошо, как ваша бровь? - слуга хмурил лицо, разглядывая мою рану. – Бровь… заживёт ещё, что ей будет. Я так счастлив твоему возвращению, ты не представляешь как мне плохо без тебя, - несмело улыбнувшись, вытер рукавом беспрестанно бегущие слёзы, – Том, я всем одни беды приношу, но постараюсь исправиться, обещаю. Ты простишь меня? - теряя выдержку надрывно всхлипывал, виновато теребя подол длинной рубашки. – Вам не за что просить прощения... мой проступок, недоглядел... но я рад, что всё обошлось, - отвечая он тепло улыбнулся и развёл руки, приглашая меня в свои объятия. Я не заставил себя ждать, осторожно прижимаясь к нему. – Хочу, чтобы мы всегда были вместе, ты будешь моим Томом, а я твоим Вилли, - честно признался я, смущённо прогундосив ему в грудь. Тот хрипловато засмеялся мне в макушку и притиснул к себе ещё крепче. – Герцог Рудольф не одобрит такой вольности, - укоризненно сказал паж. – А герцогу и необязательно ведать обо всём, мы же не собираемся нарушать его правила, - заговорщически прошептал я, – никто не узнает, как мы друг к другу обращаемся, когда одни… – Конечно, милорд, как пожелаете, только не плачьте больше, - успокаивающе пообещал он, легонько гладя меня по спине. – Я, Вилли теперь, а не милорд, или ты не хочешь быть моим другом? – негромко спросив, я испуганно воззрился на него в ожидании ответа, почти не дыша от напряжения. – Да, Вилли… да, я ваш… твой… друг, не сомневайся, - мягко улыбнулся Том, и я, облегчённо вздохнув, расплылся в улыбке, счастливо обнимая мальчишку. Филипп, приходивший залечивать мою бровь, помогал и пажу. Обрабатывал лечебными снадобьями его израненную спину, на которой не осталось живого места, и обматывал длинным мягким полотном, чтоб кожа не ранилась об одежду и заживала скорее. Когда открытые раны затянулись, я продолжал уже сам лечить Тома заживляющей мазью, как и в первый раз. Но не все рубцы сошли, несколько, самых глубоких, так и остались уродливыми длинными шрамами на мальчишеской спине, став немым напоминанием его расплаты за мою глупую выходку. Кроме герцога, проведывающего меня во время того домашнего ареста, иногда приходил и капеллан Дэвид. Он, как и мой отец, отчитал нас за безрассудное поведение, сверля строгим взглядом тускло-синих глаз, укоризненно качая при этом русоволосой головой. Духовник читал проповеди и молитвы, на тему ценности бытия, рассказывал разные интересные притчи. Мы очень любили слушать их. Дэвид, воодушевлённый таким вниманием, мог подолгу сидеть с нами, переходя от одной истории к другой. В остальное время моё общество составлял один лишь Том. Паж должен был и дальше продолжать исполнять свои обязанности, несмотря на ужасно разбитое состояние после наказания. Целыми днями мы разговаривали, делились сокровенными мечтами и тайнами. Сидя взаперти нам приходилось довольствоваться флейтой, шахматами и книгами. За неделю ареста мы сильно сблизились, узнали многое друг о друге. Именно тогда он признался, что уже давно про себя зовёт меня Вилли, и что я напоминаю ему его младшую сестру, умершую в четырёхлетнем возрасте. Озорная и улыбчивая, она часто болела, и однажды не смогла выздороветь. Том боялся и за мою жизнь. Когда очередной недуг сваливал меня, более заботливой сиделки, чем паж, было не найти. Он не спал и не отлучался из моих покоев, пока лихорадка не спадала, помогая старику Филиппу обтирать меня, сбивая жар, и поить лекарствами. Томас даже научился готовить некоторые снадобья, которые чаще всего использовались в лечении. Филипп хвалил его, утверждая, что у пажа есть способности к врачеванию. Улыбчивый мальчишка, выше меня почти на голову, с длинными, до плеч, тёмными волосами, и лучистыми карими глазами, всегда держался рядом. Он и сейчас со мной… в моей голове, в сердце… Мы не виделись уже давно, больше восьми лет. Кто знает, может, и не увижу его уже никогда. Без него в душе пусто и одиноко, до сих пор. С Томом, подарившим мне самый счастливый период в жизни, было всегда интересно и весело. Став другом паж раскрепощался наедине, превращаясь в озорного шалопая. Мы часто устраивали бои подушками в спальне, наводя там жуткий кавардак, а потом, убирая его, снова дурачились. Иногда он заворачивал расшалившегося меня в одеяло и крепко удерживал, чтоб я угомонился, или наоборот, щекотал и смешил, если я пребывал не в духе. В купальне, помогая мне мыться, мальчишка неизменно оказывался сырой с головы до ног, я не мог не окатить его, чтобы лишний раз услышать смешные повизгивания и забавное фырканье. Вскоре мы стали забираться в купальню вместе, хотя слугам полагалось мыться только после господ, но для меня он являлся настоящим другом, а не слугой. Брызги летели до потолка, вода расплёскивалась через высокие бортики от наших водных баталий. Однако, играя, Том всегда помнил об обязанностях и вытаскивал меня из воды, прежде, чем она начинала остывать. Забота о моём здоровье оставалась для него главной задачей всегда и везде. Он был такой взрослый, в отличие от меня. Не боялся ни ответственности, ни наказаний. Крестьянские дети его возраста обычно занимались работой в полях или пасли гусей, собирали ягоды в лесу, хворост, выполняли мелкие поручения. Став пажом, и живя в паласе, ему открылась возможность стать кем-то более значимым. Том хорошо выполнял свою работу и постоянно учился всему, что пригодилось бы для его дальнейшей службы. Герцогиня была им довольна. За эти заслуги, по достижению десятилетнего возраста, его, по совету нашего лекаря, решили отправить в Салерно во врачебную школу. Отсутствие знатного происхождения не позволяло ему стать настоящим врачом, а вот выучиться на изготовителя лекарств ничто не мешало. Герцогиня, решив, что его будущие знания очень пригодятся нашей семье, подписала все нужные бумаги, выдала деньги на вступительный взнос и содержание, приставила к Тому сопровождающего и отправила его учиться. Расставались мы тяжело. Том пришёл ранним августовским утром ко мне в комнату, прощаться перед отъездом. Я рыдал навзрыд, вцепившись в него мертвой хваткой, в то время как друг срывающимся голосом обещал возвратиться, чтобы вылечить меня и никогда больше не разлучаться. Том так и не сумел меня успокоить, заплакав тоже. Безмолвные слёзы медленно катились из его широко распахнутых глаз, срываясь с длинных ресниц, пока долгий внимательный взгляд блуждал по моему лицу, будто стараясь запомнить всё, до мельчайших черт. Подрагивающими пальцами он зарылся в мои волосы, молча перебирая пряди, а потом, легонько поцеловав в лоб, крепко прижал к себе, скорбно вздохнув. – Малыш, я вернусь… обязательно вернусь… Обещай, что будешь беречь себя и бороться с болезнями изо всех сил, чтобы дождаться... - он поднял моё лицо за дрожащий подбородок и выжидающе посмотрел. – Я постараюсь, Том, - сквозь набегающие слёзы и всхлипывания ответил я, – обещаю дождаться тебя. – Вилли, мы не сможем увидеться до конца обучения. Школа слишком далеко… в другой стране. Придётся использовать всё свободное время для занятий, чем быстрее я обрету необходимые знания, тем раньше вернусь. На это уйдёт несколько лет… – тихим голосом произнёс паж, и чуть помедлив, добавил, – я был не в силах помочь младшей сестре, но буду старательно учиться… для тебя. – Нет, не надо, Том! Я согласен болеть хоть всю жизнь, только не уезжай… прошу! Я не смогу один… - горячо умолял его, и с ужасом осмыслив, на какой огромный срок мы расстаёмся, зашёлся новым приступом глухих рыданий. – Отец сказал, что скоро новый лекарь приедет, вместо Филиппа, пусть тот меня и лечит, а ты не езди никуда! - слёзно уговаривал я, вцепившись ему в запястья и жалобно смотря в печальные карие глаза. – Малыш, ты сможешь… мы переживём это. Я буду гордиться, что у меня такой сильный и верный друг. Ты ведь сильный, правда? Среди Гайнзбургов нет слабаков, – пристально посмотрев на меня, он мягко улыбнулся, стирая мои горькие слёзы тёплой ладонью. – Да, я буду сильным Том, ради тебя, и дождусь, обещаю… только возвращайся, как можно скорее…