Сосед.

Когда победители, с половиной арбуза в руках вернулись в их небольшой лагерь, оказалось, что остальные участники игры все еще не вернулись. К ним из палатки выскочили раскрасневшиеся Тао с Крисом – они, спотыкаясь, подошли к мемберам бормоча на ходу: - О, вы уже вернулись… - Так это был арбуз? Надо же… - Остальных не видели? Еще никто не пришел… Лухан покачал головой и взглянул на Цзытао, который топтался на месте, активно вертя головой в стороны и не встречаясь с ним глазами. - А вы что делали?- спросил он, покосившись на Сехуна, который, очевидно, тоже отметил странное поведение хенов. - Мы? Да так… читали, музыку на телефонах слушали. – Пробормотал Тао, зачем-то оттряхивая колени. Ифань приложил руку ко рту, скрывая рвущийся наружу смех от смущенного вида лиса, который явно ждал от него поддержки, то и дело стреляя в него взглядом: «Ну помоги мне!» Вскоре подошли Кенсу с Чонином, неся с собой две корзинки – одну с грибами, а другую с маленькой земляничкой, которую Кай на ходу таскал, пока не видит старший. После них прибрели Чжунмен с Ченом, обсуждая на ходу запись новой песни. Они одобрительно хмыкнули улыбающемуся олененку, встретивший их криком: «Кажется, кто-то с треском продууул!»ДиО тут же пошел готовить обед, ворча про то, что заблудшим айдолам пора бы уже вернутся. За Лэя с Минсоком и они были спокойны, а вот Бэка и Чана после утренней перепалки явно не стоило оставлять одних – да их вообще куда-то отправлять вдвоем нельзя. - Не удивлюсь, если нам придется идти и вытаскивать их из какой-нибудь канавы или доставать из колючек. – Вздохнул Чен, разводя новый костер. – Эй, вы двое чем тут занимались? Так друг другом увлеклись, что и дров новых принести не могли? Тао, вытянувшись в лице, тут же попятился в сторону ручья, захватив грязную посуду, а Ифань, проводив его смеющимся взглядом, улыбнулся и махнул рукой Чондэ. Однако их опасения оказались напрасными – через несколько минут со стороны той речушки подошли Бэк с Чаном, вызвав у всех ребят удивление. Засунув испачканные руки в карманы, они плелись слегка в стороне друг от друга, опустив лохматые головы, в которых смешалась вся флора здешнего леса. Изредка шмыгая носами, они потирали измазанные землей щеки, под глазами и на скулах по паре синяков, куртки расстегнуты, капюшоны приобрели вид недожеванных жвачек, у Бэка на джинсах ярко-зеленая полоса раздавленной травы, у Чана в широкой дырке сверкает коленка. Чжунмен, который только согнул колени, чтобы присесть, плюхнулся мимо бревна, не отрывая взгляда от пришедших. - Вы что, опять сцепились? – спросил он, не в силах придать голосу строгий тон – так он был ошарашен. - Или на вас медведь напал? - Ураган прошелся? - И где карта? Только подойдя к их столику, на котором орудовал ДиО, стукнувшись об его спину и споткнувшись о чайник, ЧанЕль поднял глаза. - А? А… - Он отмахнулся, садясь на бревно, после чего перевел задумчивые глаза на Сухо. - Чжунмен-хен, ты чего на земле сидишь? Лухан наклонился и поднял отвисшую челюсть лидера, а Сехун тут же бросил на него ревнивый взгляд: «Ты должен трогать только мой подбородок!» В этот момент из леса, с западной стороны выскочил Минсок, на ходу бив себя по рукам и высоко задирая ноги. За ним шел смеющийся Исин, вертя в руках тонкую палочку. - Что с тобой, Сюмин? – спросил Кай подбежавшего хена. - Пауки! Жуки! Муравьи! Вы хоть знаете, сколько там насекомых? – затараторил старший, оглядывая с себя с головы до ног. – Это кошмар! На какой листочек не взглянь – везде сидит какая-нибудь таракашка! Надо будет обязательно проверить, не заползло ли что в джинсы… Чонин, у меня есть что-нибудь в волосах? - Ага. Огроомный такой клещ. – Отозвался Пак Чан, принимая протянутую вафлю от Лухана. - Где?! – Минсок затряс волосами, хлестнув наклонившегося Кая по лицу. - Да ничего у тебя там нет… - Я его еле успокоил, когда он на дохлого ужа наступил. – Произнес Исин, застегивая куртку. Он легонько стукнул друга по плечу своей палочкой. - Выброси ты ее! – прошипел хен, отмахиваясь от ветки. - Видели бы его, когда я провел ею по его шее и сказал, что это сколопендра. Это был ритуальный танец брыкающихся индейцев. Или мучения бедняги, в которого стрельнула гроза. Раз пятьдесят. Булочка обиженно надула щеки, пнув издевающегося единорога в коленку. - Эй, пошлите уже есть. – Позвал всех Кенсу, махнув рукой айдолам. После вкусного обеда с десертом в виде арбуза, ребята начали собираться обратно. Пак Чан достал связанный пакетик и, бегая между деревьями, привязывал разноцветные ленточки к сучкам. Кенсу стал собирать палатки, на этот раз отправив Чонина укладывать посуду в сумки, чтобы он не мешался под ногами. Лухан уговаривал макнэ набрать в пустые пачки из под сладостей свежих листьев – он хотел забрать кусочек природы с собой, и строго запретил Сехуну снимать его венок до приезда в общежитие. Тао с Крисом молча загружали вещи в багажник – Цзытао боялся смотреть на Ифаня, который специально укладывал вещи, нагинаясь над младшим и зажимая того между собой и машиной. - Прекрати. –шептал Тао, снова заливаясь краской. - Что прекратить? – Крис смотрел на него невинным взглядом. Когда к ним подошел Чен, таща на себе сложенные охотничьи стулья, Цзытао резко отскочил от Ифаня и скрестил руки на груди. - Крис, как ты вообще вещи складываешь? Куда, я по-твоему, спальники буду ложить? О, Чондэ, лучше ты мне помоги. А ты иди отсюда. И он, подтащив к себе за руку Чена с сосредоточенным лицом стал перекладывать сумки. Вернувшись, ребят снова завлекли в сумасшедший круговорот работы – постоянные тренировки до поздней ночи, долгие репетиции вокала, разборка новых композиций. У парней брали первые интервью, они посетили свои первые конференции. Это были новые, необычные ощущения, которые ребята бурно обсуждали между собой за ночным чаепитием или ранним завтраком. - Так неудобно, когда тебе в лицо тычут сразу несколькими микрофонами. – Жаловался ЧанЕль, хрустя сухариками. – И эти костюмы –я не могу разносить свои ботинки! - А меня нервируют рубашки. – Бурчал Бэк, смотря на свою тарелку, которая почему-то начинала постепенно пустеть, хотя он к ней еще не прикасался. – В футболке намного удобней. Они стали чаще встречать фанатов, караулящих их за углом здания компании и следивших теперь за каждым их шагом. В один вечер, когда Минсоку понадобилось прийти в звукозапись, он начал подниматься по лестнице, уставившись в телефон, как вдруг перед ним выскочило маленькое длинноволосое чудо в очках и с улыбкой до лопоухих ушей, сжимая в руках фломастер с блокнотом. - О господи! – воскликнул тогда айдол, отпрыгивая назад на три ступеньки. Он схватился за сердце, показывая, как это было неожиданно, но девочка так испугалась, что расплакалась, и перепугавшемуся Сюмину пришлось ее успокаивать. Лухан сильно стеснялся, когда залезая в фургон, слышал истеричные голоса фанаток, кричащих его имя. Он застенчиво махал им, придерживая открытую дверь до тех пор, пока длинная рука макнэ не хватала его за футболку и не тянула внутрь , или пока Исин сзади не начнет подгонять его, хлопая по спине или шлепая по заду (вообще это исподтишка делал ЧанЕль, просунувший руку сбоку от Лэя). Кенсу немного опешил, когда на одном из концертов во время исполнения соло, девушка, стоящая прямо перед сценой неожиданно рухнула на колени, крича в сложенные у покрасневшего лица руки признание в любви. - Это все твое влияние. – сказал ему тогда Чонин после концерта. – Ты излучаешь свет, который сам не замечаешь. Только Ифань, по-моему, чувствовал себя в родной тарелке, купаясь в нескончаемой любви фанатов. Весь его вид говорил: «Ну так, пф, разве могло быть иначе?» Однако его собственные сердечные чувства изрядно трепали слабые нервы парня. Его новые отношения с Тао теперь стали неотъемлемой частью жизни, в которой он превращался в ворчливого и ревнивого юношу, похожего на капризного мальчишку. Можно было предположить, что они прекратили ссориться, перепираться, и начали жить в идиллии, держаться за руки и кормить друг друга по утрам йогуртами? Как бы не так – может, они и перестали огрызаться и шикать друг на друга, но теперь ко всяким хозяйственным мелочам, на которых можно было раздуть ссору прибавилась еще и ревность. В особенности Криса. Он оказался ужасно заботливым и беспокойным. Каждый вечер, когда Цзытао поздно возвращался в общежитие на пороге комнаты его ждал рассвирепевший Крис, скрестив руки на груди приветствующе стуча тапочком по полу. - И где ты был? - Ездил к родителям. - А потом? - Это все. Ифань обнюхивал Тао как полицейский пес и хмурил брови. - От тебя пахнет пастой. - Я ужинал с ними. - И сигаретами. - Мой отец курит. - И ванилью! - Я только что купал Кэнди! И Ифань, бросив на парня предупреждающий взгляд шлепал в гостиную и обнюхивал шерстку собаки, проверяя правдивость его слов. Крис стал придирчивее относится к гардеробу младшего – если раньше он, высокомерно фыркая, утверждал, что тому ничего не идет, то теперь притаскивал в магазины и хоронил под кипами одежды. Засовывал в раздевалку и приказывал мерить все, а сам подглядывал, отодвигая ширму. Теперь Ифань каждое утро ходил вместе с Тао на спортивную площадку и наблюдал, как тот тренируется, периодически протягивая бутылку воды и протирая его лоб полотенцем. Когда Цзытао садился рядом, они переплетали руки и перекатывали в пальцах каждое колечко. Тао же никогда не жаловался на все ревнивые заскоки хена, хотя те его и подбешивали – ну кто вздумает бесится, что в телефоне его нет в номерах быстрого вызова? Или что он ничего не говорит, когда зачесывает челку на другой бок? Ему это нравилось – видеть взволнованного хена, который разглядывал его лицо, бормоча про темные круги и слишком бледные губы, и какой-то горячий лоб, и какое-то тяжелое дыхание. Когда Крис начинал за что-то его отчитывать, Цзытао прикрывал глаза, ложился ему на плечо и, улыбаясь, думал: «Мой Ифань такой Ифань…» Крис всячески пытался показать свою любовь к младшему. Однажды утром он, сидя на кровати вертел бархатную коробочку в руках, довольно улыбаясь. Когда Тао спросил его: «Ну говори уже, что там», он раскрыл ее и взял две золотые сережки в виде крестов и протянул одну младшему. - Одна у тебя, а вторая – у меня. Цзытао смущенно улыбнулся, пробурчав про себя: «Как в детском саду…», но был очень тронут и прижался к шее хена, прошептав слова благодарности. Тао очень боялся, что о них узнают. Когда в комнату, как всегда без стука заглядывал Чен, он со скоростью света кидался в дальний угол комнаты, снося на пути книги с полок или попавшийся под ноги стул. Он отдергивал руку, когда Ифань скользил пальцами по его ладони, если они были при мемберах. Он часто заливался краской и опускал глаза, когда кто-то подшучивал над тем, что они неожиданно сблизились. В особенности это делал Чондэ – мало того, что он с хитрой кошачьей улыбкой наблюдает за тем, как они заходят в танцевальный зал, так еще и каждый раз отпускает какой-нибудь комментарий. - Он меня с ума сведет. – проводя вспотевшими ладонями по щекам, говорил Тао. – Мне иногда кажется, что он все знает. - Не говори ерунды. – Бормотал Ифань, который совершенно не переживал по этому поводу и иногда даже специально провоцировал Тао. Всегда подходил слишком близко и проводил рукой по спине, когда они разговаривали в зале ожидания. Садясь рядом в кафе, игриво проводил под столом рукой по колену младшего, который тут же вытягивался, как струнка и сжимал губы. «Тао, что с тобой? Ты как будто шпагу проглотил.» - говорил иногда Пак Чан, таращась на парня. «Перца что ли переборщил?» «Ага» - отвечал Тао и залпом выпил два стакана минералки со льдом. А Ифань тихо посмеивался в свою тарелку. И сколько бы истерик не закатывал Ифань по поводу плохого сна Тао, его поздних возвращений и неухоженной прически, сколько бы они не спорили из-за слишком ранних подъемов и долгих процедур Криса перед сном, сколько бы не шарахались от смеющегося Чондэ – все это было так мелочно и неважно по сравнению с их жаркими поцелуями под тусклым фонарем спящей улицы, на которой они любили гулять после репетиций, по сравнению с их мягкими прикосновениями, когда они сидели в пустой гостиной и наслаждались собственным теплом, по сравнению с тем, как Ифань во мраке проскальзывал к Тао под одеяло, а тот вжимался в подушку, шепча: «Услышат же», а он отвечал, хитро улыбаясь: «Мы очень-очень тихо», и припадал к горячим губам, заглушая: «Сомневаюсь, что получится…» А шаткая внутренняя гармония Кенсу теперь все чаще испытывалась на прочность характером его соседа. Чонин был вечно-голодным существом, которое могло разбудить ДиО посреди ночи, приползя к его кровати и поглаживая по голове и шепча: «Кенсу-хен, я что-то есть хочу…» ДиО вертел головой и бормотал, не открывая глаза: «Иди на кухню и поешь», на что в ответ слышал жалобное: «Сюмин уже опустошил холодильник…» И приходилось уставшему До Кенсу подниматься и в полусне звенеть сковородками и тарелками, зевая и потирая не разлепляющиеся глаза. А ранним утром молча принимать от покорного Чонина стаканчики с горячим мокачино и отказываться от крендельков, на которые жадно поглядывал Пак Чан. Кенсу всерьез начал беспокоится о том, что Чонин может заработать себе гастрит или сахарный диабет (на пару с Луханом), и день изо дня старался привести в порядок его рацион, пичкая овощами и пряча курицу в дальне затворки холодильника. Однако как бы он не старался, не подчиняться этому щенячьему взгляду двух темных забвений и хныкающему голоску было невозможно. Скажем, когда Кай дергал ДиО за рукав со словами, что ему захотелось сладкого, Кенсу тут же ворчливо бормотал о том, что им через час идти на репетицию, что до ближайшего магазина три квартала, что они недавно обедали и что ты, Ким Чонин, в конец уже оборзел! А через пару минут хен уже натягивал ботинки и хлопал входной дверью, бросив испепеляющий взгляд на довольного друга. А Чонину нравился такой вот ДиО – который заставляет его правильно брать палочки, который тащит его из танцевального зала, приглаживает непричесанные волосы, натягивает на улице капюшон, который не позволяет тискать его за щеки, но как так можно-то?! Как можно не тянутся к его лицу, когда ДиО внезапно расплывается в милой улыбке, растягивая губы в виде сердечка? И Чонин всячески пытался его веселись – он щипал старшего за бока, получая за это по шее, подбегая сзади и обхватывая бедра, задирал футболку, плел из его шнурков косички, наблюдая потом из-за спинки кресла, как ДиО возился с кроссовками. Он любил смотреть, как старший готовит – как быстро бросает в кипящее масло лук, как нарезает острым ножом морковь, как вертит между пальцами солонку с солью. Следить за его сосредоточенным взглядом, слышать его тяжелые выдохи, когда он помешивал кук или посыпал перцем капусту. Чонин очень любил наблюдать – словно собирать мозаику, находя новые кусочки в самых неожиданных закоулках его нрава. Вот что Кенсу действительно доставляло удовольствие, так это гулять с Каем и его собаками по выходным. Как-то Чонин привел их в комнату, а ДиО в это время лежал на кровати и слушал музыку в наушниках, прикрыв глаза. У него чуть сердце не оборвалось, когда ему в лоб уткнулся чей-то мокрый, любопытный нос, а перед глазами оказалась курчавая фыркающая морда, обслюнявившая его подбородок. И Кенсу полюбил этих щенят – это был еще один повод его редких улыбок, и поэтому Кай брал хена с собой на вечерние прогулки по городу. Особенно Монгу питала к Кенсу особый интерес – она зарывалась в его ладони лохматой мордашкой и ложилась ему на ноги, дружелюбно виляя хвостом и хлеща им парня по ноге. Когда они садились на лавочку, то она запрыгивала к ДиО на колени и, утыкаясь носом в его руку двигала ее в сторону хозяина, который упрашивал ее спрыгнуть с Кенсу-хена, пока тот не разозлился. - Животные все понимают. – Говорил Чонин, поглаживая своих малышей. – Иногда они чувствуют то, чего не чувствуем мы. - Погоду, землетрясение и помеченные деревья. – Усмехнулся ДиО, почесав Чану за ухом. Перед тем, как возвращаться, они забегали в маленький круглосуточный магазинчик и покупали в автомате горячий зеленый чай. Потом Кенсу тщательно протирал грязные лапки животных, говоря, что Кай делает это не тщательно и они пачкают пол. Завалившись на кровать, Чонин еще несколько минут перед провалом в сон смотрел на ДиО, который ложил ладонь под щеку и натягивал одеяло до носа – такие наблюдения он тоже очень любил. Когда мощный До Кенсу с тяжелой рукой и суровым характером превращался в маленького Додошку с короткими ножками и крепким сном. Однажды, во время одной из таких прогулок кое-что произошло. Совершенно непримечательная ситуация, перевернувшая их отношения, изменившая чувства ДиО по отношению к Каю еще сильней. Иногда им приходилось проходить между жилыми высокими многоэтажками, стоящие так близко друг к другу, что балконы едва не врезались друг в друга, а между бетонными стенами оставался узенький проход, который сложно назвать улицей. В них как-то умудрились втиснуть слабые фонари, освещающие мокрый асфальт тусклым желтоватым светом. Обычно там никого не бывает – кому поздно вечером захочется брести между облезлыми домами, в котором почти никогда не горят окна? Но в этот раз были. - Если ты в следующий раз натянешь мою толстовку… - Так она была твоей? Я-то думаю, чего она мне до пупка достает и рукава по локоть. - А посмотреть никак? - По утрам глаза вообще ничего не видят. Извини, хен. С правой стороны послышался шорох и чьи-то громкие голоса. Чонин, ближе намотав на руки поводки заглянул в этот самый узенький проход. Он неожиданно остановился и изменился в лице. Глаза покрылись пленкой, словно их отгородили мутным стеклом, плечи опустились, губы слегка дрогнули. ДиО проследил за его взглядом и увидел в переулочке две фигуры – видимо, два мужчины. Один бьет другого в лицо и что-то яростно кричит и требует. Потом хватает за волосы и разворачивает к себе лицо, опять что-то гневно говоря. Еще удар – по лицу. Очень звонкий. Кенсу осторожно взял Кая за запястье, и хотел уже повести его дальше, как вдруг Чонин сам сорвался с места и быстрым шагом пошел вперед, выпустив из рук на ходу поводки собак. ДиО бросился за ним, окликнув друга. При своем ничтожном, позорном росте Кенсу едва поспевал за угнавшимся вперед длинноногим Каем, всячески успокаивая скуливших щенков, которые тянули его вперед, тявкая убегающей мамочке. Чонин остановился только через две улицы и, рухнув на одинокую скамейку, опустил лицо в ладони, оперевшись на локти. ДиО, тяжело дыша и думая о том, что последняя порция суси за ужином была лишней, присел рядом. Мангу, Чангу и Чана тут же принялись обнюхивать ноги хозяина, пытались заглянуть ему в лицо, но тот не реагировал на любимцев. - Чонин? – ДиО тронул младшего за плечо, испугавшись за состояние друга. – Что с тобой? Кай задрожал. Сначала незаметно, будто кончиком листа прикоснулись к воде, а потом все отчетливее, словно его пробил лихорадочный озноб. - Эй. – Кенсу встряхнул парня, нахмурившись. – Посмотри на меня. Ким Чонин, посмотри на меня! Он попытался убрать ладони младшего от лица, но тот вдруг сам поднял голову и взглянул на друга. Забвения разверзнулись, обнажая темную пустоту – из них капал дождь. - Это было очень давно, в детстве, и я должен был уже забыть… - так началась история Ким Чонина в десять часов вечера, когда Сеул не спал, а птицы смолки. Родители Кая разошлись, по большей части, из-за отношения отца к детям. Мать не могла смотреть, как муж кричит на дочерей и избивает сына –маленького мальчика, которого учительница по танцам ругала за синяки по всему телу. Он был вспыльчивым и грубым, часто припадал к бутылке, постоянно конфликтовал на работе, из которой его в итоге вытурили – а на кого изливать свою злость? Разумеется, на семье. И Чонин, каждый раз прятавшийся за спину старшей, когда слышал щелканье входного замка или сразу залезающий в узкий проем между полом и кроватью ничего не мог поделать – это же был его отец. Они долго упрашивали маму что-то сделать, и она выгнала мужа из дому – обеспечивать троих детей, конечно, не легко, но это было в ее силах. Конечно, дело дошло до судебного разбирательства, в результате которого отец имел право встречаться со своими детьми. Сейчас, старый, жалкий и страдающий пионефрозом он каждый раз ноет, брызжа соплями, что они его бросили, что сын редко к нему приезжает, что он о нем не заботиться. Чонин свыкся с этим, и теперь у него появились причина не приходить к отцу вообще – плотный график, взрослая жизнь, развившийся в результате эгоизм. Но иногда он вспоминает тяжелые руки отца, который стукал его о стенки и кричал о том, что он ни на что негодная мелочь. Этим вызван страх резкий движений и вида чужого избиения. По окончанию своего рассказа у Кая уже высохли слезы – Кенсу все это время бережно проводил ладонью по его щекам и уговаривал больше не плакать. ДиО до глубины души тронула откровенность Чонина, внезапно охватившая его и задевшая за живое. Он давно предполагал что-то подобное, он чувствовал, что у друга есть внутри не затянувшийся порез, который он стыдливо прячет за лейкопластырем. И он позволил Кенсу взглянуть на него – от открылся перед ним здесь, сложив на коленях дрожащие руки и опустив глаза на скулящих собак, лежавших у него на ступнях, рассказывая историю своего детства тихим шепотом, словно хотел слиться с тишиной и оставить в ней болезненные воспоминания. - И я не могу, когда кто-то пытается меня стукнуть кулаком даже в шутку. Просто.. не могу. – Произнес он, сжимая край куртки. ДиО наклонился к другу, затаив дыхание. - Но ведь… ты разрешал мне. Я столько раз тебя отдергивал, бил в плечо, и ты позволял мне это. Ким Чонин наконец поднял глаза на Кенсу – пустота в забвениях закружилась, в ней замерцали едва заметные звездочки. - Ты – другое. Ты совсем не такой, До Кенсу. Я доверяю тебе, я знаю тебя. Ты один из немногих людей, в которых я уверен – они не обидят. Ты хороший, Кенсу-хен. ДиО проглотил ледяную сосульку в горле и быстро заморгал, не позволяя слезам образоваться в уголках глаз. Кенсу всегда представлял, что чувства внутри – это струны, которые можно порвать, сыграть на них, перекрутить. Голос Чонина сейчас, словно острая игла со звоном прошлась по всем его струнам, заставляя их дрожать и натягиваться. «Ты хороший, Кенсу-хен». Поперхнувшись, ДиО притянул Кая к себе, обхватив руками шею и прижавшись к его лбу. Он плотно закрыл глаза, и вертя колковый механизм* внутри, прошептал: - Я никогда не обижу тебя. Прости меня. Прости за то, что иногда груб с тобой. Чонин улыбнулся, накрыв мокрые ладони Кенсу от его слез своими. - Мне нравится это – твои ворчанья. Ты строгий, но милый. Так ты заботишься обо мне. ДиО глубоко вздохнул и позволил Каю уткнуться лицом в его грудь. - У тебя очень мягкое сердце, хен. – прошептал он, проводя рукой по ней рукой. – Вот тут. Я чувствую. Крепко сжав челюсти, Кенсу зарылся лицом в мягкие волосы младшего, пахнущие бергамотом и корицей. - Все то ты знаешь…