Like a human

      – Значит, парень, ты стал… человечнее? – спрашивает однажды Блэкволл, чуть недоверчиво щурясь. – И каково это тебе?       – Это больно, – отвечает Коул, даже не задумываясь.       Блэкволл недоумённо приподнимает бровь.       – Помнить. Сомневаться. Выбирать. Ошибаться, – поясняет Коул. – Это больно.       – Так и должно быть, наверное, – Страж лишь пожимает плечами. – У людей всегда так. Ты свыкнешься. Со временем.       Коул молча кивает. Потому что вряд ли стоит рассказывать Блэкволлу о том, что «со временем» становится только хуже.       За всё то время, что Коул провёл в Инквизиции, он кое-как привык к тому, что друзья и спутники видят и помнят его. Почти все. Однако же, в одночасье оказавшись под прямыми взглядами обитателей практически всего Скайхолда, он поначалу почувствовал себя до крайности неуютно. Поначалу – потому что позже это и вовсе начало приводить его в ужас.       Варрик говорит, что он должен скоро привыкнуть, только вот это «скоро» всё никак не хочет наступать. Когда Коул приближается к людям во дворе, беседующим между собой, их разговоры сразу же стихают, и Коул не знает, что должен сказать или сделать под их недоумёнными взглядами: привыкнув к тому, что его никогда не видят, он и представить себе не мог, что людям, оказывается, не нравится, когда их кто-то подслушивает.       Ему становится неловко, когда старый солдат, горюющий о жене, погибшей во время нападения на Убежище, смотрит на него с непониманием и недоверием, когда Коул хочет помочь ему, но выбирает не те слова. Ведь он уже не может заставить его забыть и сделать правильно.       Когда он пробирается на кухню, чтобы тайком подложить кухарке зеркальце в резной оправе – почти такое же, какое когда-то было у её матери, по которой женщина очень скучает, кухарка замечает его и тут же, охая, пытается всучить ему то краюху хлеба, то пару яблок, то горсть орехов в меду со словами: «А то эвон какой худюш-ш-ший!»       Коул смятённо и неуклюже мямлит слова благодарности и спешит как можно скорее ретироваться с кухни. Ведь это он должен помогать, а не наоборот!       А ещё воспоминания. Ужасные и тягостные воспоминания прошлого, полные страха, боли и безысходности, которые он теперь никак не может изгнать из своей головы. В этих воспоминаниях всегда кто-то хочет причинить ему вред, всегда кто-то умирает. И этот кто-то – в том числе и он сам. Это воспоминания Коула, которому довелось пережить сущий кошмар и чудовищную жестокость за свой магический дар, коего он никогда не желал. А после – уже и не пережить вовсе. Это воспоминания Коула, в страшных мучениях погибшего в подземельях Белого Шпиля.       Солас говорит, что всё это произошло не с ним, что он – не тот юноша-маг, что он не должен воспринимать всё это на свой счёт. Но у Коула просто нет иных воспоминаний – только эти, без спроса ставшие неотъемлемой частью его самого. Он ещё не умеет справляться с ними, и порой боль от них такая сильная, что, кажется, его вот-вот вывернет наизнанку. Жестокая ирония: он ещё не научился ни есть, ни пить, но уже научился чувствовать тошноту.       А в последнее время ко всему этому добавились ещё и сомнения: мог ли он спасти жизнь настоящему Коулу? Сделали ли для него всё, что было в его силах?       Порой это всё становится настолько невыносимо, что Коул обхватывает голову руками, забившись в какой-нибудь тёмный угол, и страстно желает, чтобы о нём снова все забыли – лишь бы прекратить всё это. И от этой мысли становится ещё страшнее.       Через страх сложно дышать.       Хорошо, когда в такие моменты рядом с ним оказывается Тамаэль. Тогда она успокаивающе гладит его по волосам, вдумчиво пропуская светлые пряди меж чутких пальцев.       – Так не бывает – разом взять и забыть всё, – говорит она, легонько целуя его в макушку, ласково обнимая. В ней – бесконечная забота, участие, нежность. К ней хочется прижаться крепче. И никогда не отпускать. – Мы никак не можем изменить своё прошлое. Но здесь, в настоящем – я рядом с тобой. И никогда не покину тебя. И не позволю кому бы то ни было причинить тебе вред.       Коул хочет верить ей. И верит. И от этих её простых слов как будто бы сразу становится легче.       А иногда она и вовсе молчит, просто позволяя ему крепко зажмурить глаза и судорожно уткнуться лбом ей в грудь, и сидит так, не шелохнувшись, терпеливо ожидая, пока ему не станет легче.       Коул бесконечно благодарен ей за это. И он будет стараться, будет привыкать. Хотя бы ради неё.       Но бывает, что её не оказывается поблизости. Бывает, что она отправляется на какие-нибудь скучные дипломатические переговоры и её по нескольку дней нет в Скайхолде. И тогда Коулу ничего не остается, кроме как натянуть свою огромную шляпу поглубже на глаза и снова идти и пытаться. Снова пытаться найти, как правильно.       Ведь это не важно – видят его или нет, помнят или забывают. Важно лишь то, что он может помочь. А значит – он будет. Во что бы то ни стало.       В который раз уже он сидит на перекладине строительных лесов во дворе Скайхолда и слушает. Теперь даже слушать стало сложнее – слишком много шума стал производить он сам, его собственные чувства и эмоции. Раньше мог просто слышать, теперь приходится прислушиваться.       Солдат тяжело вздыхает, точильный камень то и дело проскальзывает мимо лезвия меча – слишком рассеян, слишком погружён в свои мысли.       Нужно будет подойти к нему снова – непременно нужно. Только прежде – сказать, что хочет помочь ему. Так советовал Коулу Варрик. Это должно будет сработать.       Кухарка в кухне ловко заправляет под шпильку выбившуюся из узла на затылке прядь и с грустью качает головой, вспоминая, как в детстве мать расчёсывала ей волосы.       Нужно будет попробовать прокрасться в кухню снова. Возможно – когда кухарка отправится спать. Или же попытаться отвлечь её – подманить к кухне кошку. Она любит кошек. Или же можно будет…       – Это вы?       Коул резко вскидывается от неожиданности, увидев, как неподалёку от него с ноги на ногу нерешительно переминается светловолосая девушка – кажется, из тех, кто работает в саду.       У неё печальные серые глаза ребёнка, насильно вырванного из детства войной.       Коул слышит в её сердце тревогу и тоску, Коул смотрит на неё во все глаза: она видит его. Она обращается к нему. Проклятие, когда же он сможет привыкнуть…       – Это вы – тот молодой человек, который всем помогает? – всё также неуверенно продолжает она. И, дождавшись от Коула чуть ошарашенного, но всё же утвердительного кивка, несмело улыбается: – Я бы хотела… Мне, наверное, нужно… Вы поможете мне?..       Коул глядит на неё: поначалу недоверчиво. Но не видит в её глазах страха – лишь искреннюю просьбу, лишь робкую надежду. И, спрыгнув во своей перекладины и уверенно протягивая ей руку, сам не замечает, как начинает счастливо улыбаться.       Зеркальце он в тот же день отдаст кухарке лично в руки. Орехи в меду отважится попробовать гораздо позже.       И они окажутся просто потрясающе вкусными.