Like a human

      У него светлые, почти совсем белые ресницы, в обрамлении которых голубые глаза кажутся глубокими, будто прозрачная озёрная вода в солнечный день. Тамаэль нравится легонько касаться этих ресниц губами и смеяться от щекотки, когда Коул начинает часто моргать. Ему это нравится тоже – она знает. Теперь знает.       Ещё ему нравится класть голову ей на колени, когда они как обычно коротают вечера на стене Скайхолда, и неотрывно глядеть в ночное небо, отражающееся в его глазах мириадами звёзд.       Ему нравится, когда при этом Тамаэль ласково гладит его по волосам или чертит невидимые узоры на его лице, нежно обводя кончиками пальцев каждую мелкую чёрточку.       – Твои руки умеют разговаривать без слов, – Коул улыбается, почти жмурится от удовольствия. – Мне нравится так. Нравится быть таким… нужным. Тебе. От этого тепло.       Он отчаянно дорожит каждым даже самым мимолётным прикосновением, словно изо всех сил пытается наверстать их недостаток за всё время, проведённое в одиночестве. И от той трогательной нежности, с которой он всякий раз с готовностью отвечает на её объятия, на касания рук, на почти невесомые прикосновения губ – сердце Тамаэль всякий раз готово вырваться из груди от переполняющего его счастья.       Она счастлива, что может просто быть с ним рядом, может окружать его теплом и нежностью, в которых он так нуждается. Счастлива просто знать, что она дорога ему ничуть не меньше, чем он дорог ей, счастлива просто чувствовать, с какой искренностью он всей душой тянется к ней в ответ. Просто чаще видеть улыбку на его губах.       – Когда победим Старшего – что будем делать потом? – вновь нарушает тишину Коул после некоторого молчания, и в голосе его девушке на мгновение чудится обеспокоенность.       – Мы же Инквизиция – будем и дальше продолжать наводить порядок, – Тамаэль беззаботно пожимает плечами, ни на миг не переставая ласково перебирать светлые пряди его волос. – Почему ты спрашиваешь?       – Не знаю, – Коул, кажется, и сам удивлён своему вопросу. – Раньше не думал об этом. О «дальше» и о «потом». Сейчас подумал.       – И чего бы тебе самому хотелось делать дальше?       – Продолжать помогать людям, – немедленно отзывается он. – Только обязательно вместе с тобой. Не хочу один, как раньше. С тобой лучше. Хотя иногда от этого больно. Раньше так не было.       – О чём ты? – рука замирает, зарывшись пальцами в мягкий лён его волос.       – Когда тебе плохо, а я не могу помочь. Когда плохие люди ранят тебя. Когда думаю, что могу тебя потерять. Вот здесь, – он мягко перехватывает её ладонь и прислоняет её к своей груди – прямо напротив сердца. – Здесь становится больно.       – Тебя это пугает? – девушка осторожно переплетает свои пальцы с его, бережно гладит ссаженные в одном из последних сражений костяшки.       – Нет. Это не плохо. Это помогает понять.       – Понять что?       – Что ты для меня дороже меня самого, – Коул произносит это ни мгновения не помедлив и так просто, будто говорит о чём-то само собою разумеющемся.       Он всегда говорит так, как думает, всегда делает то, что на душе – искренне и без грамма притворства. Он просто не умеет притворяться.       – Как и ты для меня, – Тамаэль нежно улыбается ему в ответ, хотя гораздо охотнее задушила бы его в объятиях от переполняющих чувств.       Порой она чувствует себя неуклюжим влюблённым подростком. Порой ей кажется, что она не глава Инквизиции, не Вестница Андрасте и не последняя надежда всего Тедаса, а обычная эльфийская девчонка, заливающаяся краской до самых кончиков острых ушей, когда читающий какую-то позаимствованную у Кассандры книжку Коул со всей своей обезоруживающей и наивной непосредственностью неожиданно спрашивает у неё, зачем героям книги нужны какие-то «нефритовые жезлы» и для чего они постоянно носят их с собой. Или когда он, крепко обняв её во сне, доверчиво дышит ей в шею на одной из ночёвок под дождливым небом Штормового Берега. Точнее – накрепко обнявшись, вповалку спит вместе и весь отряд, только вот тёплый бок Варрика с другой стороны не вызывает у Лавеллан такого волнения.       В свои двадцать с небольшим Тамаэль не может похвастаться какой бы то ни было «многоопытностью» в простых человеческих отношениях.       Когда-то, путешествуя вместе со своим кланом, она повстречала одного юношу – человеческого охотника из марчан, с которым они случайно столкнулись в лесу и столь же случайно и мимолётно влюбились друг в друга. Они тайком встречались на окраине леса, наивно мечтая убежать вместе в какое-нибудь далёкое и прекрасное место, где людей не называют шемленами, а эльфов – остроухими. А потом в один прекрасный день клан Лавеллан перекочевал на новое место и всё закончилось: Тамаэль так и не решилась оставить свою семью, а охотник не захотел последовать за ней. С тех пор она никогда больше не слышала о нём.       Тамаэль не хочет думать об этом. Не хочет, чтобы Коул когда-нибудь спросил её об этом уже давно потерявшем свою яркость воспоминании. Её охватывает волнение и смущение от мысли о том, что когда-нибудь ей всё равно потребуется объяснять Коулу смысл… да хотя бы простого поцелуя в губы, не говоря уже о всяческих «жезлах». Ведь она просто понятия не имеет, что, а главное – как должна будет сказать.       Она не знает всех ответов на вопросы Коула. Но шаг за шагом старается учиться и узнавать их вместе с ним.       Усилившийся к ночи ветер становится по-настоящему холодным. Коул поднимает голову с её коленей, садится рядом, зябко передёргивает плечами. Уже совсем поздно, утром предстоит ранний подъём и очередной дальний переход верхом. Как бы ни хотелось, нельзя просидеть на стене всю ночь, а поэтому приходится вставать, с по-детски опасным безрассудством балансируя на самом её краешке.       Тамаэль тянется поцеловать Коула в щёку и для этого ей приходится задирать голову кверху, вставая на носочки – юноша выше её почти что на голову. И только после того, как уже второе касание губ приходится лишь в краешек челюсти, Коул догадывается чуть наклониться ей навстречу. Только вот, мгновение помедлив в какой-то смутной неуверенности, он наклоняется больше, чем было нужно, неожиданно быстро и немного неловко ткнувшись губами прямо в её губы. И тут же отстраняется, озадаченно трогая собственные губы рукой.       – Странно, – говорит он, оторвав ладонь ото рта и принявшись разглядывать пальцы с таким вниманием, словно ожидает, что они вот-вот поменяют свой цвет. – Видел, как другие делают так. От этого должно было стать теплее. Так чувствовал в других.       – А как стало на самом деле? – Тамаэль преувеличенно беспечно улыбается, стараясь ничем не выдать своего волнения, хотя сердце готово вот-вот сигануть с края стены, со свистом исчезнув в затопившей двор темноте.       – Щекотно. Где-то внутри. Наверное, я сделал что-то неправильно. Но, кажется, мне всё равно понравилось.       Он улыбается. И, чуть помолчав, неожиданно добавляет:       – В тебе пламя. Яркое, пронзающее. К тебе хочется быть ближе. Не из-за Якоря. Не только из-за него. Немного странно, но уже знакомо. Пламя не слепит и не обжигает, нет. Я рад, что могу быть рядом. Когда так близко – чувствую больше. Я, наверное, попробую ещё раз. Чуть позже. В следующий раз сделаю правильно. Можно?..       Тамаэль кивает, с улыбкой шутливо ероша непослушные светлые волосы юноши, и думает о том, что без этого белокурого чуда её жизнь, несмотря на возложенную на неё «высокую миссию», никогда не была бы настоящей.       А ещё о том, что когда придёт время – через месяц, через год, а, может быть, прямо завтра – ей не придётся ничего объяснять.