unzip my chest

мерзко.  накрахмаленные простыни подо мной не мнутся, а гнутся, врачи без умолку лепечут про таблетки, а время словно прыгает по пропасти — как мне кажется — очень часто падает.  поворачиваю голову направо: холодная противно-зеленая стена; налево — чужое храпящее тело. на потолке четыре глаза-лампы, свет дурной, слабый и жесткий — дерьмовый летний лагерь.  вытягиваю ноги. на кровати напротив по телефону с кем-то болтает плотный брюнет; высказывается громко, резко, даже не представляя, как сильно ему хочется врезать за нарушение больной тишины.  кладу руку на живот, вторую за голову. по диагонали — красавчик. худое тело, мягкие пшеничные волосы, мышцы, натягивающие ткань футболки, негромкий четкий голос. пьет таблетки в срок, читает книжку за книжкой, слушает медсестер, постоянно смотрит на закат, рассвет, небо чистое, небо, плененное тучами, небо, рассекаемое молнией, — небо, которое, в отличие от всех остальных, никуда никогда не уйдет.  пялюсь в потолок, ноет рука. встретили меня тут не очень радушно, на что я, собственно, и не рассчитывал, но, если честно, меня раздражает не знать какие-то подробности распорядка их дня и.... лежу камнем на койке; лежу, а рука ноет. душ противный, грязный и с шатающейся шторкой; двери решили оставить без замков, а горячей воды всего 100 л.  хочу уснуть. хочу уснуть и чтобы утром повели на процедуры, чтобы повели и делали, что хотят, хоть режут и взвешивают органы — я не пикну: я хочу домой.  все топают на обед. не хочу, не пойду, останусь здесь, наедине; подумаю о Микки так, как о нем должно думать: в тишине.  блондин возвращается — сказал, что таким пайком только собак кормить. поддерживаю: «кажется, похудею». «тебе не надо — вот Чеду не помешает»; смеюсь. смеюсь, а он мякнет и садится на подоконник. «дерьмово тут». дерьмово, блондин, дерьмово. как в сраном летнем лагере.  постоянно кажется, будто меня изнасилуют. нет, не так: будто хотят изнасиловать — потому что — трезво? — я сам при желании иль нужде кого хочешь изнасилую, — а им — им я не под силу.  косятся, садятся на край кровати, по ноге гладят; врываются в душ, будто не зная, что я там, делают вид, что смотрят в глаза, прижимают к стене.  я бы разбил лицо, я бы разбил до неузнаваемости; я бы отбил печень и сломал ключицы, я бы выбил зубы, я бы—  они того не стоят, Йен. того, чтобы под ледяной водой смывать с кулаков кровь.  господь, мерзко, так мерзко.  лежу. выхожу из палаты только на процедуры, сдаю пробы: кровь, моча, металлические палки в горло, в задницу; смотрят с головы до ног, трогают в перчатках, трогают шприцами, качают давление, что руки ноют, смеются: «ну что, Галлагер, какие жалобы?» домой хочу, ублюдок, домой. вот моя жалоба.  молчу; протягиваю карту и плюхаюсь на кушетку. «что сегодня, доктор?» а сегодня, родной, у неба красивые грусти. сегодня сажусь на подоконник, пусть и холодный, смотрю на плывущие лучики облаков, на то, как утром небо разбавляется банкой воды, как на закате берет стопроцентную концентрацию, как к ночи вбирает все вместе — и мне становится пусто. в домах, далеких и близких, загорается свет.  в таком, в точном таком, боже, доме, где-то в сорока минутах дороги от меня, курит Микки. курит и ругается с самим собой, потому что больше и не с кем.  ну ничего, ничего, дорогой, держись;  скоро выходные, скоро тебя навестят,  как навещают ежеминутно в уме.  ничего, ничего, скоро выходные, скоро покуришь и напьешься,  как напиваешься ежедневно таблетками, скоро выходные, скоро задохнешься в его руках, в его губах, как задыхаешься ежесекундно в душной палате и запахах чужих людей, скоро выходные, скоро выдохнешь.  — Галлагер? вторник, марш на процедуры.