Тайна Грегори Коллахана

Отодвигая кий, Грегори ощущает себя Джекиллом и Хайдом. В свежем выглаженном костюме, с невозмутимым лицом, он прекрасно чувствует боль плечелучевой мышцы правой руки, левой руки, и отчетливо помнит то фантастическое множество всевозможных воображаемых стечений случая, поз и обстоятельств, по вине которых эта боль теперь ясно дает о себе знать при малейшем физическом беспокойстве. Глядя на его гладко выбритое лицо, никто не мог бы и помыслить, что даже движение кия по ложбинке большого пальца напоминает ему о бесконечных однообразных манипуляциях, совершенных им за последние несколько дней. Даже невинное выражение "погонять шары" вспыхивает в его мозгу самыми буйными непристойными картинами. Коллахан наблюдает за откатившейся восьмеркой, берет бокал с шипящей колой и делает долгий глоток, прислушиваясь к танцу пузырьков во рту. Он переводит взгляд на Маккинли, своего напарника, и почти хищно наблюдает за тем, как юный лорд наклоняется к сукну. Умей он останавливать время, Грегори бы сейчас подошел к нему сзади, спустил с них обоих брюки и загнал Брендону до звона в ушах. Просто невероятно удобный реквизит, этот бильярдный стол... Лорд мог бы держаться за широкий бортик, и шары бы ритмично сдвигались, дрожа на зеленой поверхности... Ты болен, Грегори. Тебе нужно это прекратить, пока ты себя не возненавидел. Тебе нужно отвлечься. Он смотрит на Маккинли и сглатывает, ощущая замедленное движение кадыка вниз и вверх по своей шее. — Ты сегодня рассеян, — Брендон недовольно выгибает кончик брови и выпрямляется, выиграв очередную партию. — Из меня не слишком хороший игрок. Коллахан кладет кий, отходит к секретеру и берет первый попавшийся журнал, с увлечением вгрызаясь в раскрытую на середине статью. — В следующем месяце BMW нужно пройти техосмотр, — напоминает он. Брендон молча кивает, стоя здесь же, неподалеку. — Можно заодно поменять масляный фильтр. Снова ленивый кивок. — Пусть Анита добавит мою фамилию на почтовый ящик конторы. Лорд Маккинли на этот раз обходится без каких-либо ответных действий. — Куб суммы двух величин равен кубу первой плюс утроенное произведение квадрата первой на вторую плюс утроенное произведение первой на квадрат второй плюс куб второй, — неторопливо, с расстановкой проговаривает Грегори, разглядывая фотографию какого-то старика на развороте. Брови Брендона медленно ползут вверх. Коллахан на секунду отвлекается от журнала и раздраженно заглядывает ему в лицо. — Возьмите хотя бы газету. — Зачем? — искренне недоумевает Маккинли, глаза его заинтересованно округляются. — У меня закончились тексты, чтобы изображать беседу, которая бы оправдывала перед пялящимися на нас сотрудниками ваше пристально обращенное ко мне и безмолвное лицо, — выговаривает он речитативом, встряхнув глянцевую страницу, обвисшую в уголке. Неподготовленный к такому нахальству, лорд Маккинли изумленно распахивает рот, машинально оборачиваясь и — правда — находя нескольких работников, с любопытством поглядывающих в его сторону. Но это всего лишь совпадение, кому какая разница, чем там занимается милорд. Брендон закрывает рот, бледнеет, ущемленный Коллаханом и застигнутый врасплох, позволивший так легко себя задеть, на такой мелочи, и уходит, чтобы заказать себе еще бутылку воды и посмотреть за игрой на втором столе. Грегори остается наедине с капельками пота, скользящими по его шее. Ему внезапно становится жарко. Новое чувство триумфа сменяет прежнее раздражение. Что ж, порой неожиданная месть и правда приносит некоторое облегчение! С того момента, как они вернулись из командировки, Коллахан мучился негодованием. Его не покидала злость от того, что Маккинли манипулировал им, провоцируя, но держа на расстоянии, игрался с ним, не думая, что причиняет боль. Грегори решил проявить волю в ответ. Он больше не будет тихой послушной тенью. Он покажет лорду, что тоже обладает душой и чувствами. И этот первый раунд, в котором Грегори одержал победу, заставил его воспрянуть духом. Любопытным было и то, что Брендон, похоже, принимал их новое положение состязающихся. Не намекал на чрезмерное нахальство, не угрожал уволить Грегори. Он позволял своему новому экономисту слишком многое. А это уже на кое-что намекало. Для Коллахана было вызовом поддерживать свою новую независимость и продолжать исправно выполнять работу, и даже больше. Милорд все еще мог на него положиться, и, как надеялся Грегори, это не изменится никогда. Маккинли брал его с собой все чаще. Отчасти это объяснялось занимаемой Грегори должностью. Но были и другие, совсем не деловые мероприятия. Лорд всегда проявлял страсть к современному искусству, и ему, как правило, требовалась компания, или, как он сам это объяснял: "Кто-то должен меня везти туда и обратно. Не предлагаешь же ты мне вызвать такси!" О своих отношениях они не разговаривали. Они делали вид, что между ними вообще нет никаких отношений, хотя обоим было втайне известно, что это не так. Грегори нравилось ходить по лезвию опасной бритвы, проверяя, насколько далеко ему дозволено зайти в своих дерзостях. Брендон же при этом сохранял ледяное спокойствие и притворялся, что снисходительно игнорирует своеобразное поведение подчиненного. Если бы кто-то вздумал наблюдать за ними со стороны, картина ему показалась бы престранной. В этот вечер они сидели в маленьком помещении театра — небольшая сцена и всего лишь три ряда стульев. Грегори уже научился узнавать в посетителях деятелей искусства, местных художников, музыкантов и критиков. Мысленно он готовил себя к тому, что сегодня в программе редкостная чушь, самое главное — досидеть до конца, если, конечно, лорд тоже не решит собраться на выход на середине действия. У них были места в первом ряду, слева. Грегори занимал крайний стул, так что оказывался в выгодной позиции: обращая взор на сцену, он видел перед собой светлые волосы лорда, его ухо и заостренный угол основания челюсти, отбрасывающий на шею полоску черной тени. Коллахан мог хоть все представление пялиться на Брендона, и никто бы этого не заметил. Этим он и занялся. Сегодняшний перфоманс являл собой чрезвычайно эксцентричную композицию из двух голосов, мужского и женского. Эти голоса не пели, но производили различные звуки, человеческие и не слишком, которые то выражали спокойствие и умиротворение, то, к большому удивлению Грегори, наполнялись сильными, страстными эмоциями. Временами это было похоже на сцену подавления, беспомощный плач ребенка, что-то странно откровенное проступало в этом хаотическом соединении двух партий. Иногда драматический накал был настолько велик, что Коллахан ловил себя на том, как старается проглотить подступающий к горлу ком. Он часто посматривал на Брендона. В темноте зрительного зала на его лицо ложились лишь тонкие острые блики фиолетового софита. Поначалу милорд сидел, как обычно, надменно и свысока наблюдая за происходящим. Но постепенно водоворот эмоций увлек его, и Грегори различал, как скулы лорда вытягиваются, глаза светятся новым блеском, а над переносицей углубляется жалостливая ямочка. Брендон забыл, что находится в зале. Широко раскрытыми глазами он неподвижно смотрел куда-то под ноги артистам, губы его замерли в сочувственном напряжении, и лицо Маккинли приобрело вдруг нежное детское выражение глубокого переживания, трогательного и неподдельного. Высветленные искусственным фонарем тонкие пряди его волос словно флюоресцировали, и Брендон впервые предстал перед Коллаханом без единой маски, самим собой — нежным существом, волевым, но не черствым, способным сочувствовать и испытывать доверие. Грегори любовался им, развернувшись вполоборота и уже не стремясь скрыть этого. Его дыхание становилось все тяжелее, будто перед ним было какое-то древнее, хрупкое и наделенное силами артефакта произведение искусства, от одного соприкосновения с которым человек чувствует себя рожденным заново, прощенным, счастливым, когда слезы сами собой льются из глаз очищающим потоком. Но перед ним была не греческая статуя, не фреска Микеланджело, а живой, настоящий человек, которым он, Коллахан, мог обладать, как волшебным сокровищем. Чудо из чудес сидело перед ним и вглядывалось невидящим взором в темноту. Грегори наклонился, прижав кончик носа к уху Брендона, ощущая, как пушистые пряди щекочут его лицо, и жарко, отчетливо, будто разъяснял ребенку правило, прошептал: "Я люблю тебя". Сердце загрохотало внутри него чугунным колоколом. Прилив необъяснимой радости и эйфории завладел им. Грегори улыбался, отстранившись, ничуть не смущенный тем, что Брендон никак не отреагировал, не пошевелился, только, кажется, задержал дыхание. Еще через минуту он ткнулся в его ухо и горячим шепотом повторил: "Я люблю и хочу тебя". На этом он почувствовал, как выполнил какой-то старый долг, что тяготил его. Душа Грегори будто сделалась легче, избавившись от многочисленных мешков с песком. Что-то изменилось. Он ощутил себя совершенным, свободным, самодостаточным, ничто не могло больше смутить его, как будто странствующее сознание Коллахана наконец нашло свою телесную оболочку и стало единым целым, тем, чем оно по сути и являлось, но прежде никак не могло быть. Его не волновало, что случится дальше. Что бы ни последовало — это никак не изменит нового, полноценного строения Грегори. Он наконец стал той законченной, высшей формой себя из всех возможных.