Если

Когда они познакомились, на его голове была корона из солнечного золота и болезненно голубого неба, а на ладонях – пыль. Он засмеялся в ответ на хмурый взгляд исподлобья и просто протянул запачканную руку. Если бы лето могло улыбаться, оно улыбалось бы именно так, широко и радостно, с искренностью, которой позавидовало бы прозрачное июльское небо. Если бы лето могло смеяться, оно смеялось бы именно так, звонко, мелодично, словно серебряные колокольчики в тёплых руках ветра. Если бы у лета было имя, его звали бы Оикава Тоору. *** Каждый тонкий корешок, казалось, был пропитан отчаянием и безмолвным страданием. Бледный болезненный плод обречённо лежал на разделочной доске, и Иваизуми мог поклясться, будь у несчастной редьки глаза, они были бы полны слёз. Нож в его руках дрогнул. С каждой секундой твёрдое желание приготовить хотя бы салат, отправившее его на кухню, таяло и утекало куда-то в сторону лечебного голодания. В самом деле, можно и потерпеть денёк. Он уже собирался затолкать иссохшую редьку обратно под кухонный шкаф, когда оставленный на столе телефон жизнерадостно пикнул, возвестив о новом сообщении. На экране высветилось лаконичное «Дуракава», и Хаджиме заранее закатил глаза, снимая телефон с блокировки. «Капибарам не писан закон, Ива-чан копает лопатой дайкон!» - Дайкон летом не копают, придурок, - буркнул в ответ Иваизуми, ни капли не удивившись абсурдности сообщения. За день это было уже двенадцатое нелепое хайку, полученное от Оикавы. Горячо любимая всей семьёй бабушка Иваизуми на старости лет загорелась идеей о кругосветном путешествии, месяцами вынашивала планы и обклеивала яркими журнальными вырезками стены своего крохотного домика на самом краю префектуры Мияги. В конечном итоге, бабуля отказалась от поездки в Перу, передумала исследовать великанов на острове Пасхи и даже не стала покупать билет до Зимбабве, но всё же настояла на том, чтобы сын с невесткой отвезли её на Хоккайдо. В итоге Хаджиме, поднятый с постели в неугодный богу час, а потому слишком сонный для сопротивления, был отправлен утренним поездом в дом бабушки на окраине маленькой деревни. - В уходе за огородом нет ничего сложного, - подбодрила мать, толкнув младшего из всех возможных Иваизуми в прохладный, обманчиво удобный вагон скоростного поезда. - Главное, не залей редьку, - крикнул на прощание его отец, отсалютовав ему билетами на самолёт до Саппоро. Хаджиме любил своих родителей и души не чаял в бабушке. Но оставшись наедине с непомерно огромным полем, угрожающе темнеющим под жарким июльским солнцем, он, быть может, на самую малую долю секунды пожалел о том, что не родился в другой семье, не имеющей никакого отношения к дайкону. Потоптавшись возле опасно нависших над ним скособоченных кухонных шкафов ещё с минуту, Иваизуми вздохнул и, прихватив телефон, снова отправился на улицу. Солнце будто издевательски ухмылялось, забравшись под самый купол неба и то и дело пуская оттуда острые стрелы в глаза Хаджиме. Он бегал от грядки к грядке, вооружившись жёлтой лейкой и парой непонятных железных инструментов: маленькими вилами и чем-то смутно напоминавшим мотыгу. Постепенно он всё больше поддавался мерному ритму работы, привык к неприятно влажной почве под ладонями, к терпкому запаху земли, даже к куцым хвостикам молодой редьки. Воздух, всё так же пропитанный летним жаром, маленький, совсем как игрушечный домик рядом, дышащий зелёной свежестью лес за ним – время будто медленно двигалось вспять, вновь заставляя Иваизуми идти тропками его детства, искусанного комарами и поющего голосами цикад. Если пройти по главной деревенской дороге, то можно выйти к старому каменному мосту, перекинувшемуся через быстрый ручей, блестящей змеёй ползущий через лес. В него когда-то они с Оикавой пускали кораблики из яркой оранжевой бумаги, чтобы бежать за ними наперегонки, прыгая по кочкам с весёлыми криками. А в лесу была едва-едва заметная узкая тропинка, вымощенная серыми камнями. Она вела к древнему храму, от которого остались одни ворота, тускло краснеющие среди густой тёмной листвы. Туда они ходили ловить светлячков, чтобы потом выпускать их возле дома и с раскрытыми ртами провожать сверкающие золотые корабли, уходящие в чёрное небо. Внезапно Иваизуми в полной мере осознал, почти физически почувствовал, что Оикавы не было рядом. Что он остался в городе и наверняка сейчас валялся на кровати, подбрасывая волейбольный мяч к потолку и придумывая очередную идиотскую рифму к слову «дайкон». Наверно и губу от напряжения прикусил. Хаджиме хмыкнул, вспомнив забавную привычку друга. - Вот уж кому точно не помешало бы заняться грядками, - поведал он чахлому огуречному кусту. Тот тактично промолчал. До самого вечера Иваизуми ползал по полю, бегал до колодца и не понимал, как его миниатюрная бабуля умудрялась содержать свой огород в порядке. Вероятно, без колдовства не обошлось. Выбившись из сил, он упал на траву у одной из грядок и выудил из кармана телефон, который, не заметив, протаскал с собой весь день. Экран встретил его холодной пустотой и пятнадцатипроцентным зарядом аккумулятора. Удивлённо подняв брови, Иваизуми ещё раз проверил сообщения. Потом ещё раз. Оикава ничего ему не написал. Оикава даже не был онлайн последние часов шесть, что уже было удивительно. Хаджиме нахмурился, пытаясь загнать противно скребущее где-то в затылке чувство беспокойства за идиота куда подальше. В прошлый раз, когда такое случалось, оказалось, что Оикава просто постирал свой телефон вместе с джинсами и, видимо, мозгами. - И куда ты пропал на этот раз, чёрт тебя побери, - сквозь зубы процедил Хаджиме, быстро набирая короткое сообщение, дающее предельно ясные указания, куда Тоору может идти, если инцидент со стиральной машиной повторился. - Тебя искал по свету, - пропел откуда-то сбоку до боли знакомый голос. Иваизуми ещё никогда в жизни не вскакивал на ноги так резво. Он даже забыл о ноющей боли в пояснице, о своей грязной одежде, о сухих листьях, запутавшихся в его волосах. Всё, абсолютно всё, весь мир, вся вселенная отошла на второй план, потому что в ту секунду, когда Хаджиме увидел перед собой радостную улыбку, вмиг ставшую опасным конкурентом солнцу и всем звёздам на небе, он хотел только одного… … придушить придурка. - Какого дьявола ты тут делаешь?! – кричал Иваизуми, схватив Оикаву за голову. - Я соскучился и приехал! Ива-чан, ты чудовище, отпусти! – взвыл Тоору, пытаясь вырваться из демонических объятий Хаджиме. Он случайно заехал другу локтем под дых и тут же, запутавшись в своих ногах, полетел вниз, утащив Иваизуми за собой. Ещё минуты две они пытались понять, где заканчивались руки и начинались ноги, катаясь по недавно политой и прополотой грядке. Смех Оикавы птицами пронёсся над полем, и вместе с эхом полетел дальше, к мосту, по ручью, к старым воротам, к только просыпавшимся светлячкам. Небо, в котором растворились их голоса, было таким же чистым, как и много лет назад, когда они впервые засмеялись вместе. Иваизуми кое-как отдышался и поднял глаза. Чумазое лицо Оикавы в обрамлении глубокой синевы было совсем рядом с его собственным, наверняка таким же грязным и пахнущим редькой. В чуть прикрытых глазах всё ещё искрился смех, золотистый, едва уловимый, совсем как светлячки, теряющиеся в темноте леса. Хаджиме его не хватало. Он провёл ладонью по щеке Тоору, убрал за ухо длинную каштановую прядку и поцеловал его в губы. Оикава улыбнулся в поцелуй и пробежал пальцами по плечам Иваизуми. - Ива-чан, - довольно прошептал он, оторвавшись. – Ты на вкус совсем как дайкон. - А ты – как худшая ошибка в моей жизни. - Что это вообще значит?! *** Они сидели перед домом бабули, наблюдая за тем, как солнце опускалось за горы, окрашивая их густым синим цветом. Небо медленно темнело, тяжело наползая на сонную деревушку, в которой они когда-то проводили большую часть своих летних каникул, гостя то у бабушки Оикавы, то у бабушки Иваизуми. Тоору до сих пор помнил, как они познакомились: он тогда собирал шишки и сухие листья, чтобы построить из них гнездо для залетевшей к ним во двор птички. А Иваизуми, взъерошенный, похожий на дикого воробья, ловил жуков-оленей. Гнездо они слепили вместе, а жуков отпустили на волю, провожая преисполненных чувства собственного достоинства насекомых восхищёнными взглядами. Оикава опустил голову на плечо Иваизуми. Когда они познакомились, солнце пряталось прямо у него за спиной – украдкой обнимало смуглые плечи, шутливо щипало за кончик обгоревшего носа. Он молча пожал его маленькую грязную ладонь и сорвал для него самую большую шишку с дерева. Если бы лето могло улыбаться, оно улыбалось бы только ему, с солнечной нежностью, пасмурной мягкостью, тёплой радостью. Если бы лето могло смеяться, оно смеялось бы для него всегда и везде, громкими цикадами, ласковыми ласточками, ветром и звёздами. Если бы лето могло любить, оно любило бы Иваизуми Хаджиме.