Рисуя чувствами

С каждым днем в квартире Томаса прибавлялось по одной разбитой тарелке, нечаянно порванной рубашке, в который раз рассыпанной по полу упаковке чая. Он никогда не ругался на Ньюта за его неуклюжесть, напротив — его неповоротливость казалась почти милой, и каждый раз, собирая на полу осколки какой-нибудь кружки, Томас улыбался, отчаянно пытаясь эту улыбку скрыть. А Ньют стоял за его спиной, нервно теребя себя за рукав и в миллионный раз за эти дни извиняясь. Ньют никогда не забывал ни единой мелочи, и если сначала Томас удивлялся тому, с какой поразительной точностью блондин мог воспроизвести разговор, что был пару дней назад, то сейчас он ловил себя на мысли, что и эта особенность Ньюта была до ужаса милой. Особенно то, насколько серьезное лицо он делал, пытаясь воспроизвести в своей голове чужие слова. Ньют в принципе никогда не спрашивал по два раза, а порой ему и вовсе не нужно было ничего говорить — он и так все понимал. Точно так же, как и Томас, который выучил язык жестов Ньюта быстрее, чем в детстве выучил алфавит. Каждая привычка, каждая повадка — все это создавало в голове Томаса тот самый образ Ньюта, каким он, пожалуй, и запомнит его до конца жизни. Ньют часто противоречил сам себе: иногда он говорил прямо, сбивая тебя с толку этой своей прямотой, а порой говорил загадками, напоминая Томасу продавца того художественного магазинчика, растворившегося где-то в воспоминаниях, что принадлежали лишь ему. Иногда Томас думал о том, что тот магазин ему приснился, или — что не карандаши создали Ньюта, а сам Томас выдумал его, и все, что происходило последние дни — лишь игра его воображения. Еще через пару дней Томас научился подхватывать на лету кружки, что Ньют по неосторожности ронял со стола, резко двинув локтем, удерживать его от падения с подоконника, когда он, увлекшись чтением, заваливался набок. И с каждым разом убирать руку с теплого плеча Ньюта было все сложнее. Жизнь наполнилась чем-то, что люди называют уютом, и эти мгновения, что согревали тебя изнутри, хотелось продлить на целую вечность. Каждую ночь, когда Ньют засыпал, Томас осторожно придвигался к нему поближе, так, чтобы ощущать тепло чужого тела. Казалось, что без этого он уже не мог спокойно уснуть. Волосы Ньюта, что он перебирал в своих пальцах, были мягкими настолько, что невольно хотелось прижаться к ним щекой, что Томас и делал, уже не пытаясь спрятать улыбку. — Пойдем сегодня в парк, я хочу покормить голубей, — сказал Ньют в одно воскресное утро, когда Томас лениво потягивал крепкий чай, облокотившись о подоконник. — Ты уже вчера их кормил, — тот поболтал кружкой, наблюдая за тем, как чай в ней закручивается в маленький водоворот. — Я люблю птиц. И у тебя выходной сегодня. Ну, пойдем, а? — Ньют встал со стула и, упершись руками в стол, наклонился в сторону Томаса. — Ладно, — согласился он. Он был согласен делать что угодно, если это позволяло ему наблюдать за Ньютом. Наблюдать и дотрагиваться до его плеча, делая вид, что он убирает с его рубашки пылинку. Когда они шли по улице, Томас смотрел на поразительной голубизны небо и думал о птицах, которых Ньют так любил. Здорово, наверное, вот так свободно летать по небу. И Томас понимал, что Ньют потому и любил птиц — мы всегда восхищаемся тем, что сами никогда не сможем делать. Завернув за угол, Томас наткнулся блуждающим по местности взглядом на объявление, криво и, видимо, в спешке приклеенное к фонарному столбу. И все бы ничего, но… Томас подошел поближе и застыл. С пожелтевшей бумаги на него смотрело лицо Ньюта. Фотографии, судя по всему, было года три, ибо даже при всей своей детскости на фото Ньют выглядел еще младше. Томас сглотнул, быстрым движением срывая объявление, и засунул его в карман, едва его окликнули. — Ты чего там застрял? — Да это… шнурки развязались… — отстраненно ответил Томас. Сердце колотилось, как ненормальное; рука в кармане нервно сжимала бумагу, комкая ее отчаянно и почти с остервенением. В парке Ньют вытащил из рюкзака Томаса хлеб и убежал в сторону фонтана, вокруг которого сновали голуби, оставив Томаса сидеть на скамейке. Убедившись в том, что внимание блондина сейчас целиком приковано к птицам, он достал из кармана сорванное ранее объявление. Разгладив помявшуюся бумагу, Томас уставился на изображенное на ней лицо Ньюта. С каждым ударом сердце холодело еще сильнее, и Томас долго медлил, не решаясь перевести взгляд на две короткие строчки под фотографией. «Пропал человек. Тем, кто в курсе его местонахождения, просьба позвонить его родителям по указанному ниже номеру». Первое, что захотел сделать Томас, руководствуясь неизвестным порывом, — порвать объявление на мелкие клочки и пустить по ветру. Он даже вцепился подрагивающими пальцами в края бумаги, начав ее рвать, но остановился, прикрыв глаза. Сложив объявление, он засунул его обратно в карман. Было проще поверить в то, что люди могут научиться летать, чем в то, что Томас только что осознал. Не было никаких волшебных карандашей, не было никаких чудес и подарков свыше. Был лишь пропавший человек, которому Томас наплел такой чепухи, что хотелось обхватить руками голову и тихо завыть. Почему Ньют ничего не помнил? Почему поверил ему? Волшебные карандаши, оживающие рисунки, несуществующие люди. Томас чувствовал себя круглым идиотом, чувствовал стыд и вину на последние пару недель, до неприятного покалывания в кончиках пальцев ощущал отчаяние. Что ему теперь делать? Позвонить по номеру в объявлении? Или выкинуть эту бумажку и сделать вид, что ничего не произошло? Но таких объявлений — Томас был уверен — по городу висели сотни, и рано или поздно Ньют сам заметит свое лицо на криво приклеенной к столбу бумаге. Он встал со скамейки и пошел в сторону Ньюта. Тот сидел на бортике фонтана, а на его плече примостился белый голубь. Животные в принципе никогда его не боялись, и Томас бы не удивился, если бы Ньют смог погладить какого-нибудь тигра без опасности лишиться руки. Он держал перед птицей руку, полную крошек хлеба, и голубь охотно клевал предложенное угощение. Заметив Томаса, Ньют улыбнулся ему, но улыбка как-то неестественно быстро сползла с его лица. — Что-то случилось? — Нет, все в порядке, — Томас помотал головой. — Собрал тут голубей со всего парка, да? — он посмотрел себе под ноги, вокруг которых туда-сюда сновали птицы. — Ты уверен, что все в порядке? — Ньют продолжал всматриваться в его лицо. — Да, — он кивнул, ненавидя себя за эту безобидную ложь. Когда они вернулись домой, Томас схватил альбом и забрался с ногами в кресло, крепко вцепившись в карандаш. Пока у него есть время, он будет рисовать до тех пор, пока у него не онемеют пальцы — так Томас решил. Ньют молча посмотрел на него и сел в кресло напротив, раскрыв книгу. Томас поднял на него взгляд, сжимая карандаш в руке еще сильнее. Хотелось запомнить каждую черту лица напротив, хотелось с предельной точностью воплотить их на бумаге, чтобы потом, спустя дни, месяцы и, быть может, годы, раскрывая альбом, он смог вспомнить Ньюта, смог вспомнить каждую мельчайшую деталь его внешности. И Томас рисовал. Как сумасшедший, как одержимый водил карандашом по бумаге, торопясь и сбиваясь, путаясь в только что нарисованных линиях, плутая в лабиринте своего сознания и даже не пытаясь найти выход. Рисовать — это все, что оставалось. И когда в комнате стало темно, и Ньют встал с кресла, чтобы включить свет, Томас поднял голову от альбома впервые за много часов. Рука не разгибалась, карандаш норовил вскользнуть из подрагивающих пальцев. Бессилие обрушилось на голову Томаса как-то совсем не вовремя. Если бы он только знал, как было бы правильнее поступить. — Томми, — Ньют сел подле его ног и забрал из рук Томаса альбом, — ты сегодня сам не свой. Он неопределенно пожал плечами, провожая взглядом альбом. Ньют поджал губы и посмотрел на только что законченный Томасом рисунок. Тот запоздало подался вперед, пытаясь вырвать альбом из чужих рук, но Ньют отпрянул, не сводя глаз с альбомной страницы. Секунды тянулись бесконечно долго, но вот Ньют поднял голову, и Томас встретился взглядом с его глазами, полными удивления и замешательства. Он перевернул страницу, следом еще одну, еще и еще. И по мере того, как мелькали рисунки, лицо Ньюта все сильнее менялось. — Ты все это время рисовал только меня, — тихо сказал он. — Почему? — Я уже говорил тебе, что ты красивый. Я люблю рисовать все красивое, — Томас нервно дернул плечом. Ньют положил альбом рядом с собой на пол и приподнялся, упираясь ладонями в колени Томаса и подаваясь вперед. — Ты что-то скрываешь от меня, — серьезным тоном сказал он. Томас сглотнул. Он знал, что попытки что-либо утаить от Ньюта всегда заранее были обречены на провал, но в этот раз он действительно надеялся, что у него получится делать вид, что ничего не случилось. О чем он думал вообще? Ньют смотрел на него встревожено, немного испуганно, ожидая, что Томас что-нибудь скажет, развеет его сомнения или, быть может, наоборот, расскажет все, подтверждая его догадки. Но Томас молчал, лихорадочно пытаясь сообразить про себя, какой из следующих шагов будет верным, а какой — нет. Лицо Ньюта было близко, и Томас при желании мог пересчитать его ресницы, чем, собственно, и занимался вместо того, чтобы построить в голове что-то, напоминающее логическую цепочку. Что-то придумать, решить, как-то выкрутиться — нет, Томас не мог сейчас делать ничего из этого, потому что веки Ньюта подрагивали, и он каждый раз сбивался в самом начале, едва начав пересчитывать его ресницы. — Томми? — Ньют склонил голову вбок. — Ты так и будешь молчать? И Томас все-таки смог решить: он не будет молчать и все расскажет. Он поступит правильно. Потому что он не имеет права лишать Ньюта той жизни, что у него, оказывается, была. Всегда была. Но прежде он должен сделать кое-что другое — то, что ему хотелось сделать еще в первый день их случайной или не очень встречи. Томас наклонился вперед и поцеловал Ньюта в тот самый момент, когда он снова собирался что-то сказать. Никто из них не успел закрыть глаза: Томас — оттого, что попросту забыл, Ньют — отчасти потому, что, возможно, не понимал, что происходит. Медленно отстраняясь, Томас неотрывно смотрел на растерявшееся чужое лицо. Через несколько секунд Ньют вздрогнул, выходя из оцепенения, и посмотрел на свои руки, которые все еще лежали на коленях Томаса. — Я тебе нравлюсь, — сказал Ньют тихо, но восторженно. — Да. Очень, — Томас улыбнулся, когда он поднял голову, сталкиваясь с ним взглядом. — И именно поэтому я сделаю то, что должен. — О чем ты? — Ньют встал с пола, и Томас тоже поднялся с кресла. — Хочу, чтобы ты знал: мне очень стыдно за все, что произошло. Я не хотел тебе врать, правда. Прости, — он взял со стола мобильный телефон и достал из заднего кармана сложенное объявление. — Томми? В чем дело? — Ньют выглядел не на шутку перепуганным. — Все хорошо. Просто поверь мне, — Томас попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то кривой, и Ньют увидел это, пугаясь еще сильнее. Глубоко вздохнув, Томас развернул объявление и набрал номер, написанный внизу страницы. Три длинных гудка, и этот временной отрезок длиной в десять секунд показался ему вечностью. Ньют протянул руку и забрал у Томаса помятую бумагу. Едва взглянув на свою фотографию, он вскинул голову, и Томас отчетливо увидел в его глазах ужас. — Я вас слушаю. Кто звонит? — ответил женский голос на другом конце провода. — Меня зовут Томас. Я знаю, где находится ваш сын.