Вулканские боги

Прошло не так много времени после возвращения из прошлого. Капитан вёл себя как обычно и никто из экипажа даже не подозревал, что творится в его душе. Никто, кроме доктора и первого офицера. Но они не нарушали этого молчаливого переживания. Словно сговорившись, они старались сделать так, чтобы у капитана не оставалось времени на одиночество. Если Джим и замечал это, то никак не комментировал. Он сам старался избегать пустых помещений и остановок в своём беге от прошлого. Он всё пытался понять, осмыслить случившееся – а можно ли было сделать иначе? Исправить прошлое, не позволяя никому умереть. И едва ли не впервые в жизни он не находил ответа на этот вопрос. Он не разрешал себе много думать о самой Эдит. Нельзя было раскисать. Всё, что он себе позволял – это вспоминать её слова о будущем, её предвидение, и радоваться вместо неё, что всё это сбылось. Они сделали так, что эта мечта стала реальностью. Пусть и ценой её жизни. Джим был уверен, даже зная об этом, Эдит сама бы согласилась на такую оплату. О том, что с этой женщиной он мог бы быть счастлив, он старался не думать. У них, двух живых, тёплых и настоящих людей – не было ни единого шанса быть вместе. И это было его личной платой. Он потерял ту, которой у него никогда не было. Фортуна делала вид, что ничего не произошло, помогла Джиму выиграть три партии подряд у Спока и подсказала мимолётную идею, после озвучивания которой вскользь в лазарете, Боунс округлил глаза и побежал в лабораторию, чтобы запустить последний этап (над которым он бился последние недели две) в создании препарата, компенсирующего последствия, которым он подвергся после той случайной передозировки. Джим по-прежнему улыбался, но всё меньше на публику и больше просто потому, что он – это он, и наконец-то заметил участившиеся звонки Боунса после смены с предложением «оценить тут кое-что», и регулярные попытки Спока привлечь его к своим всевозможным исследованиям. Это было забавно. Спок дожидался момента, когда капитан освобождался, убедительно просил его подойти к своему компьютеру, и долго и подробно рассказывал о том, как он вот тут собрал информацию, вот тут её проанализировал, вот так скомпоновал, вот так обработал, сделал из этого вот такие выводы и выдал капитану вот такое рационализаторское предложение. Так как обычно Спок ограничивался только последним этапом из всех им только что пересказанных, то Джим ни на йоту не сомневался в истинной причине этих представлений. Но не перебивал своего старшего помощника, а только умилялся про себя и удивлялся, как это тот догадался до подобного «развлечения» капитана. Спок, будучи совсем не дураком, замечал эту ласковую снисходительность по отношению к себе, но так как капитан не прерывал и вполне удовлетворённо внимал его мерной речи, полагал, что его действия правильны. По крайней мере, Боунс, вызвав десять дней тому назад Спока в лазарет, горячо убеждал его, что Джиму сейчас хоть словарь клингонского языка зачитывай, всё равно, лишь бы он был не один, и, желательно, чтобы он был не один или с Боунсом, или, ещё лучше, со Споком. Спок не стал уточнять, почему с ним «ещё лучше», выразил некоторое сомнение в действенности рецепта «простого сельского врача», но его предложению внял и с достойным похвалы энтузиазмом теперь воплощал в жизнь. Удивительно, но капитан покорно выслушивал эти часовые лекции и даже ни разу не обвинил Спока в занудстве. После того, как вулканец закрывал, наконец, рот, Джим восхищённо ему улыбался и предлагал: - Шахматы? Конечно, Спок никогда не отказывался. Сейчас они играли преимущественно молча. «Ни о чём» Спок разговаривать не умел, а Джим не хотел. Они всё больше думали. Спок – всенепременно о последних расчётах и о том, что не хотел бы переходить грань психологической зависимости от капитана. Об угрозе подобной недопустимости говорило то, что удовольствие, которое он испытывал при своих ежедневных многочасовых общениях с Джимом, становилось всё более навязчивым. Настолько, что он начал испытывать нетерпение в ожидании вечеров. Это было неразумно. Это делало его уязвимым. Грозило нарушением контроля над эмоциями, и так дестабилизированного во время миссии в прошлое Земли. Джим уже достаточно был осведомлён о дружеских чувствах Спока к нему. Более чем достаточно. Дополнительное излияние было бы совершенно излишне. Спок и после того, давнего, случая довольно много времени потратил на восстановление самоконтроля и внутреннего комфорта. И допускать повторения ему очень не хотелось. Идеальным вариантом было бы немедленно прекратить эти общения вне рамок уставных отношений. Не только «лекции», но и шахматы – хотя бы на несколько дней. Но резко прекращать именно сейчас? Это было нелогично. Вряд ли это то, что было нужно капитану, а ведь всё это делалось ради него. Редкий случай, когда логичность и разумность оказались по разные стороны баррикад. Спок не сомневался, какую сторону выбрать. Он не мог оставить капитана. Не сейчас. Хотя была у него ещё одна возможность помочь Джиму заглушить боль, принесённую с собой из прошлого Земли. Одно лёгкое прикосновение к его лицу. И всё. Это было бы настолько же просто, насколько и сложно. Во-первых, это было ещё более вольно и ещё более далеко от уставных отношений, чем все шахматные вечера, вместе взятые. А во-вторых, Спок не хотел нечаянно затронуть те части личности капитана, которые тот, возможно, не хотел бы ему открывать. И, наконец, в-третьих, в чём он сам себе признавался с трудом, риск ментального излияния собственных эмоций был гораздо выше, чем вербального. И он продолжал заполнять свободное время капитана своим собственным. Джим думал о том, что все эти волнения за него, все эти беспокойные взгляды Боунса и пронизывающие – Спока, были напрасны. Ничего с ним не станется. Если сразу не сталось, то теперь уже и подавно. Но и лишать себя подобной заботы не хотелось. Это не было необходимым с его точки зрения, но так действительно было легче. Однако, если в том, что Боунсу это было только в радость, Джим не сомневался, то вот мистер Спок в этом отношении заставлял задуматься. На минуточку, это был вулканец. Представить себе вулканца, почти круглосуточно следящего за человеком со взглядом обеспокоенной бабушки и очевидно бесполезно тратящего на него своё время и интеллектуальные силы? Это было довольно сложно. Даже с учётом того, что этот вулканец был наполовину человеком. Особенно – с учётом этого. Кирк прекрасно знал особую озабоченность Спока по поводу соответствия образцу вулканского поведения. И вот теперь этот зеленокровный старший помощник поступался своими принципами, своей сутью, ради не слишком очевидной поддержки капитана. Скорее всего, это был рациональный поступок, для того, чтобы капитан как можно скорее вернулся в своё обычное оптимистично-непредсказуемое состояние и, соответственно, к наиболее эффективному управлению кораблём. Вряд ли в действиях Спока была эмоциональная составляющая. Но Джим всё равно чувствовал благодарность. Это непередаваемое – сосредоточенное, и слегка непонимающее, зачем он это делает – выражение лица Спока, рассказывающего ему об усовершенствовании способа передачи данных… это было... приятно. Иногда даже до комка в горле. И, конечно, забавно. О да, очень забавно. Джим смотрел на Спока сквозь разные уровни шахматной доски, ни с того ни с сего улыбался, и, воспользовавшись смятением вулканца, «съедал» очередную фигуру. И как только ему раньше могло казаться, что тот не испытывает эмоций, и что его лицо больше похоже на лицо робота, чем живого существа? Да его можно читать, как открытую книгу! Достаточно посмотреть в его глаза. Не отводя взгляда от лица старшего помощника, забывшись и задумавшись, Джим ещё больше нарушал спокойствие мистера Спока и, как обычно в последнее время, очередная шахматная партия заканчивалась разгромным поражением вулканца. * * * Ещё две недели спустя Джим в полной мере ощутил, как это – едва не потерять друга. Нет, это был не первый случай, когда вероятность выживания данного конкретного вулканца стремилась к нулю. Но одно дело узнавать о подобной вероятности по каналу связи, а другое дело – когда этот вулканец выгибается в твоих руках судорожной дугой и почти не дышит, а его, всегда, в любых обстоятельствах бесстрастное, лицо искажается гримасой боли. Тогда на кон были поставлены жизни нескольких миллионов человек. До этого уже погибло население нескольких планет, и неизвестная зараза угрожала захватить всю галактику. Погиб брат Джима. Жену Сэма тоже не удалось спасти, она не выдержала болевого шока, и ни перемещение в мед.отсек Энтерпрайз, ни современное оборудование, ни какие-либо лекарства, ни доктор МакКой не смогли спасти её. На соседней кровати в лазарете лежал её сын, племянник капитана, там, внизу, гибла целая планета, а Джим не мог думать ни о ком, кроме Спока. Капитан делал всё, как по нотам. Он спасал племянника, едва живую планету и всю галактику. А думал о вулканце, прикованном в лазарете к кровати, и неимоверными усилиями пытающемся задавить те центры мозга, которые отвечали за боль. Никто не верил в то, что у Спока получится. Даже Джим сомневался в этом. И когда из транспортаторной поступил тревожный сигнал, и примчавшиеся члены экипажа окружили сбежавшего из лазарета вулканца, который собирался отправиться вниз, на планету, в самое логово заразы – то в него снова никто не поверил. Никто, кроме Джима. Он задумчиво выслушал доводы Спока и отпустил его туда. И, не переставая, думал о нём. Спок вернулся, успешно осуществив задуманное, и совместными усилиями они нашли способ избавиться от невидимого врага. И когда старший помощник вызвался на пробный эксперимент, и как заражённый и как наиболее сильный, то капитан согласился с правомерностью его доводов. Он не сказал ему ни единого «против», когда тот входил в камеру, и только закрыл глаза от слепящей белой вспышки, и молил вулканских богов о том, чтобы всё получилось. Нескольких секунд света хватило для того, чтобы убить паразита, захватившего нервную систему, и для того, чтобы вулканец ослеп. Но Джим не винил кающегося МакКоя, когда оказалось, что достаточно было невидимой части спектра. И не думал о том, кого бы он хотел видеть на месте своего ослепшего старшего помощника. И, отдав нужные распоряжения, он больше не думал о планете, которую сейчас спасали его люди. Он думал о том, что – пока ещё не зная, как – он не позволит жизни Спока потерять смысл. Слепота оказалась временной. Особенность вулканского организма уберегла коммандера. Но ещё много дней после, Джим, останавливаясь взглядом на спине, облачённой в синюю форму, благодарил придуманную им в детстве фортуну и придуманных им совсем недавно вулканских богов за то, что они не лишили его друга, а самого друга не лишили зрения. И чаще, чем обычно, думал о нём.