Вулканские боги

Спок почувствовал неладное уже через несколько часов после того, как они поднялись на Энтерпрайз с поверхности Вулкана. Точнее, после того, как он увидел Джима живым, успел пережить в связи с этим новое эмоциональное потрясение, сумел успешно взять себя в руки, и сделал первый шаг в простую жизнь простого старшего помощника на простом флагманском корабле звёздного флота, не обеспокоенную никакими вулканскими неожиданностями. Следующие несколько часов он был почти удовлетворён. Почти, потому что что-то всё-таки не давало ему покоя. Все эмоции улеглись, но разум не спешил застилаться привычным спокойствием. Словно он разогнал всех безумствующих демонов, а одного, самого маленького и безобидного на вид, позабыл в каком-то из закоулков своего матричного сознания. И теперь это существо носилось по его клеткам и тёрлось обо всё подряд, мешая сосредоточиться на работе. Он совсем не лукавил, когда говорил, что с мнимой смертью капитана Т’Принг перестала для него существовать. Но по поводу прошедшего сумасшествия он, кажется, погорячился. После этого простого осознания не понадобилось даже нескольких часов, чтобы понять, что всё дело в Джиме. Хватило одной минуты. Всё ложилось одно к одному – их дружба, их лёгкая ментальная связь, череда психологических потрясений, приведших к укреплению этой связи, присутствие капитана на церемонии бракосочетания, невольное его участие в калифи, несостоявшаяся смерть, и – самое главное – немедленно засвербевший позвоночник при одной только мысли об этом. И было достаточно буквально одной секунды, чтобы осознать, что на эту вулканскую удочку не мог попасть он один. Что попали они оба. И то, что Джим, скорее всего, пока что оставался в неведении, было не слишком утешительно. Рано или поздно и тот заметит, что творится что-то странное. Всё это произвело на Спока очень сильное, но какое-то холодное потрясение. Словно – в чём он вряд ли мог себе признаться – он уже ждал чего-то подобного. Словно был готов тут же выстелить мембрану между горячим «внутри» и холодным «снаружи». Словно то место в себе, куда он всю жизнь прятал эмоции, было уже наготове, расширено и расчищено, чтобы принять новое, сильное и пугающее, и чтобы сразу же захлопнуть все двери и закрыть их на все замки. Это самое ошеломляющее событие в жизни Спока произошло с ним на мостике. Его пальцы продолжали летать по пульту управления, научная станция продолжала работать, и ни одна бровь даже не дернулась. Никто из присутствующих ничего не заметил. Его самоконтроль взлетел на высшую планку. Никогда ещё отличие между внутренним и внешним не было столь разительным, а ум – столь ясным. Он продолжал работать и думать. Мысли о том, чтобы всё принять, даже не возникло. Это было недопустимо. Делать вид, что совсем ничего не происходит – легкомысленно и безответственно. Но Джиму было бы лучше так ничего и не узнать, он невиновен в том, что произошло и не должен за это отвечать. В том же, кто или что было в этом виновно, Спок никак не мог определиться. С этим умопомрачением он играл не на своей стороне. Здесь логика была бессильна, а факты прятались за пределами «игрового поля». Ответ могла бы дать история Вулкана, если бы только Спок знал, где найти нужную информацию. О пон-фаре очень мало говорилось и ещё меньше писалось, и практически все доступные сведения он изучил раньше. Случаи перепроецирования жара крови с одного субъекта на другой в истории Вулкана случались, и нередко. Но почему Джим? Почему человек? Видимо, дело не только в вулканской физиологии. И почему мужчина? Видимо, дело не только в размножении. Но в чём ещё? Едва добравшись вечером до каюты, Спок сделал запрос в центральную базу данных, и сразу же после получения информации окунулся с головой в изучение вулканских ритуалов, особенностей физиологии, причин и следствий пон-фара. Он потратил на это весь вечер, ночь, всё остальное свободное время до прибытия на Альтаир, и ещё немного времени после, но не нашёл ничего нового. С ним, гибридом, теоретически ещё могли происходить какие-то необычности, но с Джимом – нет. Они, два мужчины, вулканец и человек, не могли быть соединены узами. Теоретически – не могли. Но фактически чувство связи было таким, как будто они прошли калифар. А ведь они даже не прикасались друг к другу. Оно было странное, это чувство связи. Спок не удивлялся тому, что Джим пока его не осознаёт. Это не было что-то совершенно новое. Это было почти всё, что между ними было и раньше – дружба, уважение, восхищение тем, что есть у него, но нет у тебя, крепкое плечо рядом, понимание друг друга с полувзгляда, внерасовая близость душ, и всё это закалённое временем и совместными испытаниями. Всё то же самое. За одним небольшим и не слишком пока терзающим исключением. Подобная связь никогда в истории Вулкана не ограничивалась дружескими рамками. Если она была, то она была полной, с требованием и душ, и тел. И Спок подсчитывал вероятность неминуемости этих требований и понимал, что рано или поздно связь наберёт силу и швырнёт их в водоворот плак-тау. Но сейчас ей словно хватало пока того, что уже было между ним и Джимом. Она проступала лишь в чуть более задержавшихся взглядах, в чуть более учащённых пульсах, в чуть меньшем расстоянии при разговоре, чуть повышенной температуре тел. Очень осторожно. Очень деликатно. И потому гораздо более пугающе, чем то, что происходило со Споком две недели назад. Тогда всё было совсем не так. Те приступы с самого начала были очень интенсивны, их можно было сравнить со взрывами, с фонтанами, взлетающими с ровной поверхности проявлений его личного «я». Он, дитя выжженной планеты, видевший большую воду лишь издалека на Земле, сравнивал всё происходящее с ним и вокруг него с рекой. Эта ассоциация была нелогичной, но очень устойчивой, и он не противился ей во время медитаций. И сейчас на этой реке не было ни взрывов, ни фонтанов. Поверхность была идеально ровной, что не могло не радовать. Но, что не могло не огорчать, под этой поверхностью творилось что-то невообразимое. Спок потерял ощущение дна. Было не на что опереться, всё словно замерло, и только каким-то шестым чувством, а вовсе не логикой, он улавливал еле заметное кружение воды вокруг него. Щекотное, пугающее и будоражащее кружение. От которого поднимались волоски и вибрировали нервы. И было страшно сделать неправильное движение, и даже просто сильно вдохнуть тоже было страшно. Его словно затягивало в эту глубину. В которую, если не шевелиться, рано или поздно засосёт с макушкой. А если начать дёргаться, то утонешь прямо сейчас. И это и было самым нелогичным, тем, с чем Спок никак не мог примириться. Несмотря на необычность проявлений, не было ни малейших сомнений – пон-фар продолжался. Получается, что бы Спок ни делал, падения ему не избежать. Безвыходных ситуаций не бывает? К сожалению или к счастью, но это был девиз не вулканца. Это был девиз капитана Кирка. Того самого, который в этой ситуации мог только помочь утонуть побыстрее. Гормоны не бушевали, они по капле, неуловимо, незаметно менялись. Не дёргали вулканца, не били горячими волнами ни в голову, ни в живот. Они касались сразу всего его тела, проникали, изменённые, в каждую клетку, и заглаживали, затрагивали до болезненных, но вполне переносимых ощущений. Пока – переносимых. Во избежание дальнейшего, у Спока был свой способ справляться с проблемами подобного рода. Остаток дня он потратил на вечернюю медитацию, которая плавно перетекла в ночную. На данный момент это было важнее сна. И это помогало. Очень хорошо помогало. Словно он, не слишком полагаясь на запертые двери, закладывал их камнем и заливал бетоном. Раньше он запирал только себя. Сейчас ему предстояло выставить барьер, способный выдержать натиск сразу двоих. Неизвестно, когда прозреет капитан, но быть готовым к этому следовало как можно раньше. Споку не пришлось ждать слишком долго. Едва он аккуратно положил последний камушек, как в его сознание ворвалось нечто стремительное и растерянное, и одним взмахом разрушило всё, что он понастроил. Он сидел, уравновешенный и спокойный, с закрытыми глазами и расслабленным сознанием, скользя над гладкой поверхностью придуманной реки, когда эта поверхность вздыбилась и, слизнув его, утянула за собой в глубину. Его крутило, вертело, всюду мельтешили пузырьки, и вода была не тёплой, а словно сотканной из струй-рукавов – то кипящих, то ледяных. А когда все пузырьки полопались, он увидел, что он здесь не один. Прямо перед ним было лицо Джима, уставшее и удивлённое, такое, каким оно было перед тем, как Спок его чуть не задушил несколько дней назад. А потом глаза человека стали меняться, усталость сменилась голодом, а удивление – лаской, он словно просил его о чём-то. О чём-то жизненно необходимом, и одновременно опасном. То, что Спок мог дать, но что могло погубить обоих. И Спок не смог остановиться и всё оборвать. Пока Джим метался в беспамятстве по своей постели, он сидел застывший, полностью отключенный от реальности, и потрясённо захлёбывался вместе с ним в этих видениях. Он был там, и ничего не мог с этим поделать. Не мог заставить себя уйти, закрыться. Не мог оставить этот беззащитный разум, даже понимая, что главным его врагом сейчас был он сам. Не зная, что более опасно – остаться с человеком или оставить его одного, он выбрал первое. И прошёл с ним этот всплеск безумия до конца, самолично доразрушив свою стену и впустив это испуганное и голодное существо к себе. Он не знал, сколько прошло времени, когда всё закончилось. Он лежал, скрючившись на полу, через ткань брюк просачивалось мокрое пятно, а под ровной поверхностью его реки гуляли неуправляемые водовороты стыда и горечи. Виновный был найден. Это был он сам. То, что человек сам пришел к нему в видениях, не имело никакого значения. Он, Спок, был сильнее, он был вулканцем. И нёс ответственность за них обоих. Но что делать сейчас? Несмотря на случившееся, он ещё больше, чем раньше, был настроен не допустить подобного в реальности. Зная Джима, он был уверен, что это не то, о чём тот мечтал. А самого себя… он, кажется, совершенно не знал… Потерянный, терзаемый, он приподнялся и встал с пола. Дошёл, пошатываясь, до душа, снял всю одежду. Руки и ноги были ледяными, но внутри всё горело. Простоял там на три минуты сверх обычного. Вышел уверенным и хладнокровным. Эта ночь ничего не меняет. Ему только следует быть осторожнее и сдержаннее, чем обычно, и придётся ограничить контакт – не стоит провоцировать ни себя, ни капитана. Никаких «Джимов», никаких взглядов, никаких личных бесед, никаких шахмат. Только «капитан», только уставные отношения. Не прибегая ко лжи, аккуратно лавировать между всем, что целилось в лоб и, не меняя тона отношений, свести общение на «нет». Он многому научился у своего друга. И лгать, не обманывая – в том числе. Только на время. Спок не знал, сколько это продлится, но ловко позволил обмануться и себе самому. Это только на время – пока всё не пройдёт. * * * Вопреки прогнозам, день прошёл даже проще, чем предыдущий. Спок с удивлением обнаружил, что капитан не принял ничего всерьёз, и, как ни в чём ни бывало, сидел в своём кресле, и раздавал налево и направо распоряжения, и улыбался всем напропалую, и Споку – не меньше и не больше, чем другим. Вечером новым открытием вулканца стало то, что если не сдерживать свои стремления к связи с человеком, то, даже без непосредственного физического контакта, становилось легче. То есть не обязательно нырять на самое дно, чтобы утолить свербящее чувство гормонального голода. Вполне было достаточно просто перестать идти против течения. Стоять, позволяя воде обтекать твоё тело, твои мысли, твои эмоции, и не шевелиться. Это была одна из самых удачных его медитаций. Он признал факт своего влечения к капитану, признал, что это не только последствия калифи, признал, что его симпатии к человеку уже давно были теплее допустимого. Он признал свою вину. Это не было просто. Но без этого у него не было бы ни единого шанса на спасение. Не себя – себя он приговорил, признав свои чувства. А капитана – по его разумению, у того ещё был шанс. К полуночи он достиг почти идеального равновесия. Даже не опираясь на дно, можно было уверенно держаться на поверхности, не дёргаясь в панике, но и не расслабляясь полностью. И когда до него коснулись ленточки видений спящего в нескольких десятках метров от него человека, он уже был готов и ждал его. Сначала, как и прошлой ночью, капитан боролся с самим собой, но, вконец изнурив себя и Спока, отдался на волю течения и, всё закончилось так же, как и предыдущей ночью. Для Джима. Спок не позволил себе насладиться. Ни физически, ни эмоционально. Чувства рвались наружу и это пугало его больше, чем что-либо другое. Он готов был признать их, но даже в самом страшном сне не готов был увидеть, как они выходят из-под его контроля. Признав свою слабость, он не имел права ей потакать. Для спасения капитана – всё, что угодно. Для себя – ничего. Он и так позволил себе слишком многое. Невозможно было оставаться безучастным, когда человека, перед которым пасовала вся твоя логика, разрывало от боли, виновником которой являешься ты сам. Когда ты послушно мчишься за ним на край придуманной вселенной, помогая побеждать чудовищ, в каждом из которых ты видел себя. Ненавистных чудовищ. Невозможно было оставаться невозмутимым, убивая их, не по-вулкански – зажимая на шее нерв, а отчаянно, разбрасывая по сторонам широкими взмахами. Когда, стиснув шею одного из них, вдруг обнаружить под пальцами не броню и не чешую, а беззащитного человека, умоляющего то ли о жизни, то ли о смерти. Невозможно было не задрожать, когда, выпущенный из судорожно сжимающихся пальцев, капитан не убегал, сломя голову, а подходил вплотную, протягивал руки, проводил по вискам и скулам, сжимал шею, смотрел в глаза. Слишком близко и смело. Прямо в глаза. Настолько близко, что Спок мог рассмотреть каждую золотистую ресницу, каждую чёрточку радужки вокруг постоянно меняющих ширину живых зрачков, то сужающихся болью, то увеличивающихся жаждой обладания и затягивающихся пеленой сладкого безумия. Безумие. Это было безумие. Он позволял себе больше, чем это было допустимо. Но он не мог оставить капитана одного. Сил хватило только на то, чтобы остановить себя в последнюю секунду. Подвести человека к краю и отпустить, а самому остаться наверху, колотясь от холода и острого чувства потери. А утром впервые ощутить осознанное беспокойство капитана, и, вернувшись к медитации, снова начать выстраивать стену, и закрывать все двери на все замки. Никаких эмоций. Никаких всплесков и волн. Только гладкая поверхность. Только логика. Теперь Споку предстояло сдерживаться за двоих не только ночью, но и днём… Он ожидал, что капитан или растеряется, или разозлится, но испытание, которое тот устроил ему, едва появившись на мостике, превзошло любые его предположения. Бодро со всеми поздоровавшись, тот, не останавливаясь возле своего кресла, продефилировал к научной станции, и жизнерадостно начал допытываться, как, в конце концов, дела у его старшего помощника! Последующие несколько часов дались вулканцу с большим трудом. С пытливостью юного исследователя, капитан принялся изводить Спока всеми доступными ему в этой ситуации способами. Вулканец не ожидал от капитана такой резвости. Не ожидал, что тот немедленно помчится разрешать надуманные за утро догадки прямиком к виновнику своих кошмаров. Увернувшись от практически прямых вопросов, Спок попал под град взглядов, жестов и прикосновений. Он не мог читать мысли, но, не глядя на капитана, ощущал на себе его пронизывающий взгляд, а предательская память напоминала ему о солнечных глазах из ночных видений. Предательская математическая память. Всё, до последней ресницы. Каждый миллиметр кожи век, каждую морщинку. Каждую из бесчисленных эмоций и чувств в этих самых беспокойных на свете глазах. Стена рушилась по крошке, плавилась под лежащей на плече руке, осыпалась под щекочущим ухо дыханием. К концу смены от стены не осталось почти ничего, а капитана, кажется, всё это только забавляло. Было бы хорошо, если бы это было так, но в последние дни всё так быстро менялось, что Спок уже боялся прогнозировать. * * * Если бы доктор МакКой знал, что происходит с его заклятым другом-вулканцем, он был бы, наверное, отомщён сразу за все разы, когда этот бесчувственный гоблин одерживал верх над его блестящими эскападами одним взмахом своей проклятой брови. Но доктор МакКой оставался в безвестности о столь занимательных изменениях в состоянии мистера Спока. Возможно, он мог бы его раскусить, если бы что-то заподозрил и задался такой целью, но ему было не до того. Начиная с этого дня, он всё настойчивее бродил по пятам за капитаном, у которого, в отличие от Спока, на лице было написано так много, что можно было только удивляться, что ненормальность его состояния доктор заметил, а причину этого так и не выяснил, несмотря на все свои ухищрения. Капитан забавлялся ровно один день. Дальше всё было уже предельно серьёзно. Спок всё так же по ночам не давал ему оставаться одному. Всё так же принимал на себя его потемневший взгляд, всё так же долго боролся и, разбив стену, отчаянно сдавался. Всё так же отпускал его, разгорячённого, вниз. А сам оставался наверху, и, проводив капитана измотанным сознанием и неопытным сердцем до самого конца, пережимал до онемения нити связи, и снова начинал выстраивать стену, без которой в реальности не смог бы продержаться и часа. Он реализовал все свои планы по ограничению общения. Те часы, между работой и ночным отдыхом, которые раньше он практически целиком проводил с капитаном, сейчас были заполнены исследованиями, в которых больше требовалось терпение, чем ум. Шахматы пылились, а капитана по имени звал только доктор. Всё было именно так, как Спок и запланировал. Только это не приводило его ни к чему. Да, план противодействия связи был. Но не было выхода. Не было конечной цели. Она терялась за каждодневными попытками устоять. Удержать стену. Удержать себя. Его разрывало между собственным растущим одиночеством и жгучим стыдом перед тем, за кого он был готов отдать жизнь, но которого сам же, день за днём, капля за каплей, этой самой жизни лишал. Вечером Спок еле добредал до своей каюты, и едва дверь закрывалась за ним, проваливался в горькую сухую медитацию. Странно, но, несмотря на общий раздрай, это происходило очень легко, в несколько секунд. Он с разбегу нырял под ровную поверхность своей реки и, только там позволив своим рукам задрожать, а лбу избороздиться морщинами, закрывал глаза и прислушивался к новым, произошедшим за день, изменениям. Как усилилось затягивающее течение. Как чувствительнее стала кожа. Как плотнее пузырьки, как болезненнее и неистовее ожидание человека. Его сутулая спина сгибалась ещё больше, ногти впивались в ладони. Всё, что он сдерживал в себе весь день, рвалось наружу, проносилось дробящей болью по позвонкам, заливало чем-то горьким и раскалённым. Это было очень большой его ошибкой – все свои очень вулканские планы воздвигнуть на очень человеческой базе. На чувстве, которому он никогда не доверял – на надежде в то, что это лишь временные последствия драки. Он снова недооценил силу Вулкана. Пон-фарр дважды обманул его. В первый раз, когда просто появился. И второй раз, установив связь с тем, с кем это было невозможно. Невозможно. Хуже всего было то, что расплачиваться за ошибку приходилось не только собой. Для него, так или иначе, всё было кончено. Это был лишь вопрос времени – как долго он ещё сможет продержаться. А ведь как было бы легко написать прошение о переводе на другой корабль. Или оставить звёздный флот и вернуться на Вулкан. Или даже взять и убить себя – даже это было легче, чем строить и разрушать каждый день свою стену. Но это всё были не выходы. Никакие расстояния не ослабят вулканскую связь. А смерть одного может привести к смерти другого. Не обязательно, но может. Спок не мог рисковать. Он мог только продолжать опираться на самое человеческое чувство в мире – на надежду – в то, что он сможет удерживать свою стену вечно. Больше надежд у него не было ни на что… Если бы он хотя бы на долю процента мог заподозрить искренность и самодостаточность капитана в желании принять эту связь. Возможно. Тогда бы… это было бы выходом… Но, с каких бы сторон Спок не пытался это рассчитать, ему этого не удавалось. Физическое влечение было сильным, но оно было вызвано гормональными нарушениями, спровоцированными, в свою очередь, причинами извне, а вовсе не из потребностей человека. Ведь раньше капитан никогда не проявлял желания близости, а сейчас очевидно этого стыдился – его дневное поведение не оставляло поводов для сомнений. Не нужно было иметь внимательность вулканца, чтобы заметить, что человек тяготится тем, что происходит, и даже более – мучается, не только физически, издёрганный взбесившимся организмом, но и душевно. Спок несколько раз распознавал в его голосе отвращение и напряжение. И старался не замечать, сколько боли это доставляет лично ему, потому что это отвращение – оно было вполне логично. Потому что капитан вряд ли когда-либо хотел иметь связь с мужчиной, да ещё и с вулканцем. Спок отчётливо помнил монолог Кирка про Энтерпрайз, одиночество и мечты о женщине, той, которая была бы всегда рядом, и которой у него никогда не будет. В том монологе не было ничего такого, что ему мог бы дать вулканец-полукровка. Логично... Спок даже мог предположить, что единоразовое совокупление доставит некоторое удовлетворение им обоим, как обезболивающее при продолжительной болезни, но видеть, как после капитан начинает ненавидеть не только его, но и себя, он не хотел. Хотя он также мог предположить, что капитан, пойдя на это, не отторгнет его и потом. Несмотря на всю свою легкомысленность и непостоянность, тот всегда проявлял высшую степень ответственности за тех, за кого он отвечал, и кто в нём нуждался. Впрочем, инициированная физическим сближением связь и не позволила бы капитану всё разорвать. Но Спок не хотел обременять его собой. Зачем? Безотносительно своих желаний – зачем он нужен человеку? В нём не было ничего, к чему капитан проявлял интерес. Сухой, безэмоциональный представитель иного вида. Не слишком приемлемый эстетически – капитан не раз оговаривал это. Хотя это проявлялось только в виде шуток, но, насколько Спок научился понимать людей, в их шутках обычно было не меньше правды, чем в самых серьёзно произнесённых словах. Всё, что он мог дать своему капитану, он ему уже давал. Дружбу, поддержку, помощь. Но он был не способен дать тепло, чувства и эмоции. И не важно, что они были, что они заполняли его настолько, что слепили глаза и лишали дна под ногами. Он не мог ими поделиться, он был уверен в этом. У него был слишком яркий пример перед глазами – его родители. Он знал, что отец по-настоящему привязан к матери, но также знал, что она всегда страдала от отсутствия внешнего проявления эмоций у мужа. Но то была обычная семья. И, как бы его матери не было мало эмоций, но силы и надёжности того, кто рядом, и гордости за него ей хватало с лихвой. А что из этого Спок мог дать капитану? Силу? Да, физически он был сильнее, но по силе духа, энтузиазму, вере в себя и свои идеалы с капитаном никто не мог сравниться – его умение ярко и открыто жить всегда побеждало любые проблемы, вопреки расчётам, процентам и вероятностям. Гордость? Спок знал себе цену, как профессионалу, но не видел у себя ни одного качества, каким бы мог гордиться именно капитан. У них были слишком разные шкалы оценок. Надёжность? В чём? В том, что для этого человека Спок всегда будет скучным безликим приложением с энциклопедическими знаниями и удобными особенностями организма? Никто. Он для него никто. Только друг. При этом ни расчёты, ни надежды не давали Споку повода думать, что он сумеет эту дружбу сохранить. Лучшее, что он мог сделать ради капитана – это убежать от него как можно дальше, суметь уничтожить их отношения, бросить одного, с оборванными нитями связи. Израненного, но хоть с какой-то вероятностью на излечение. Пусть лучше так, чем то ничтожное и суррогатное существование, которое Спок мог ему предложить. Капитан выберется. Он сильный и упрямый. И рядом с ним доктор МакКой. Пройдёт время, и они даже перестанут вспоминать о вулканце. Возможно, капитан найдёт ту, о которой так мечтал, если Энтерпрайз позволит ему это. Ту, которая будет его достойна. И Спок, наконец, станет для капитана тем, кем являлся в действительности. Никем. Лишь бы ему удалось выдержать натяжение этой связи и дождаться её разрыва.