Вулканские боги

Этот несчастный затрёпанный лист мучил его весь вечер, всю ночь и практически весь последующий день. В конце концов, переждав очередной приступ безысходности и ворвавшись на очередной взлёт приступа ярости, Джим буквально выскочил из своей каюты и направился прямиком к вулканцу. Он всё-таки добьётся своего! Он заставит его сделать ему мелдинг! Если тот готов был уйти – с корабля и из жизни раздражающего его человека – то всего остального он уже не должен был бояться! Но чем ближе была каюта Спока, тем быстрее улетучивалась решимость Кирка. И когда он, наконец, подошёл к нужной двери, в нём, казалось, не осталось уже ни сил, ни злости. Только глухая тоска, заполнившая его за последнее время до макушки. Он уже почти засомневался, что он делает и зачем он это делает, и нужно ли это делать. Или шаг вперёд – в дурацкую неизвестность? Или шаг назад – к опостылевшим мучениям? Где тот человек, который всё всегда доводит до конца? Где тот капитан Кирк?… Спок сидел в кресле – почти в темноте, в пустоте – и ждал, когда Джим войдёт. Он «слышал» его ярость, когда тот мчался сюда. Он чувствовал неуверенность, которая навалилась сейчас. Он ждал его больше суток. 29 часов 14 минут. Практически без движения. Не ел и не спал. Только медитировал и пытался подсчитать, сколько времени понадобится капитану, чтобы придти сюда, и какое он примет решение. И вот капитан стоит под его дверью и не может осмелиться войти. Прождав целую вечность, Спок разжал трясущиеся руки, и сам нажал на кнопку.… Дверь открылась, и Кирку ничего не оставалось, как шагнуть вперёд и остаться со Споком один на один. Он стоял у двери, в красноватом полумраке вулканской комнаты, и не знал, что ему делать. Спок никогда его таким не видел. Таким… сомневающимся в своих действиях. Всё, что делал капитан, всегда было непробиваемо самоуверенно, с песнями и грудью нараспашку. А сейчас… он был такой растерянный, такой вымотавшийся. Спок невольно дёрнулся к нему, но, встав, и не сделав ни шага, остановился. Они стояли и будто ждали, что кто-нибудь скажет, что им делать. Предметы растворялись в темноте, и казалось, что кроме этой непроницаемости и их двоих больше никого и ничего нет. Они смотрели друг на друга, но глаза тоже пропадали в полумраке. Уставший голос Джима первым разорвал тишину. - Спок… я пришёл… опять тебя… бить… - Хорошо… - Хорошо!? Ты что, не слышишь? Я пришёл! Тебя! Бить! Я не знаю ваших проклятых вулканских ритуалов, но я буду биться, пока не выбью этот яд из нас! Охваченный снова вспыхнувшим гневом он бросился к Споку, схватил за плечи и впился горячечным взглядом в его глаза. С такого расстояния он уже мог видеть их. Тёмные, тёмные глаза. С той самой болью на дне, которую он впервые увидел много-много-много времени назад. Которая так часто мучила его в последних сновидениях. Которая вытягивала из него сейчас последнее сопротивление. Сопротивление? Чему? - Или пока не убью… кого-нибудь из нас… Судорожно, до синяков цепляясь за Спока, Джим грозился смертью, а его воспалённый взгляд молил о жизни. О каком-нибудь чуде. Ведь Спок вулканец… Он должен знать… Должен помочь… Должен как-то спасти их… хоть как-то… Спок еле устоял под волной этой боли. Он почти физически ощущал её. Горение крови. Ни история, ни наука, ни древние трактаты, ни примеры из жизни не объясняли подобного горения у человека. А ведь когда-то Спок надеялся, что даже он, полувулканец, сможет избежать этого постыдного неконтролируемого явления. Этой лихорадки. Лихорадка… Если, не найдя выхода, она убивала вулканцев, то вряд ли пощадит человека. Спок призвал все свои силы для того, чтобы удержать сейчас контроль над собой. Он слишком чётко понимал, о чём – осознанно или не очень – молил сейчас Джим. Но он был готов. Определённо, абсолютно, безоговорочно готов. Потому что ему оставался либо уход, который наверняка разрушит жизни их обоих, либо принятие этой связи, что бы ни крылось за этими словами. В любом случае, вариантов больше не было. Уже давно. С того самого мига, когда Т’Принг указала пальцем на Джима. А может быть, и раньше… Жить полноценной жизнью, и игнорировать эти узы было невозможным – он достаточно причинил боли и себе и капитану, идя к этому доказательству. И он спасёт его. И себя. - Хорошо. Мы будем биться. Осторожно, чтобы не спровоцировать новую истощающую бурю… и быстро, чтобы не дать ни себе, ни Джиму опомниться… Спок взял его под локти и повёл к своей кровати. Положил ногами к изголовью. Сел на пол на колени, за его головой. Склонился. Поймал взгляд… Они так давно не «разговаривали» взглядами. Избегая совсем другого, он лишал себя даже этого. И сейчас они утонули в глазах друг друга, словно встретились после очень долгого расставания. …Ведь это же Спок… Ведь это же Джим… И будто не было агонии в крови. Будто не было исступления и самоуничижительного инстинкта. Перевёрнутые лица… Антиподы. Вулканец и человек. Прошедшие от ненависти до самой крепкой дружбы. Ускользнувшие от множества смертей. Пережившие множество жизней. С бесконечной преданностью друг другу. С текущей по венам лавой. Пытающиеся спастись. Темнота медленно начала кружиться вокруг них. Боясь провалиться в беспамятство, Джим стиснул зубы. За скулами загуляли желваки. Горячка подступила настолько близко, что разум, душа и тело, отказываясь выдерживать взрыв гормонов и не соответствующего им вторжения в их предельно земную сущность, грозили разорвать человека на кусочки. Спок не мог больше выносить этих спазмов. Насколько же Кирк был доведён до предела, если сейчас в его блестящих от подступивших слёз глазах, была только откровенная неприкрытая мольба? Вулканец медленно поднял руки… - Мы будем… биться… …и осторожно прикоснулся пальцами к контактным точкам на лице лежащего перед ним человека. Он мог бы сделать это с закрытыми глазами, настолько невидимый точечный пульс притягивал его к себе. Джима словно обожгло. Откинув назад голову и закрыв глаза, он полностью отдался воле нового для себя контакта. Его разум был предельно открыт. Ему нужен был максимум. Всё, что вулканец мог дать ему. И всё, что мог взять у него. Но Спок медлил. Войдя в сознание лежащего перед ним человека, он немного отгородил своё собственное, и продолжал держать барьер между ними. Он не был уверен в безопасности полного снятия контроля. Ни для себя, ни, тем более, для Джима. Было неизвестно, как отреагирует на это человеческий организм, находящийся на грани полного истощения. Аккуратно, не наваливаясь девятым валом, а маленькими, волна за волной, ментальными движениями, Спок начал их осторожное слияние. Не повредить. Не напугать. И, главное, не убить. У Джима не было ни сил, ни времени на сознательное понимание этой осторожности, ответом на которую было только жгучее бессилие и возросшая в сотни раз тоска. Ему было нужно всё! И сразу! Он был готов ради этого на отречение от всего, что было до этого момента. Широко распахнув глаза, он весь превратился в один вымаливающий взгляд. По его измученному лицу потекли слёзы. Где-то совсем рядом поползла грань разрыва, край пропасти, из-за которого было уже не выбраться. Спок выдохнул. Весь, как струна – и снаружи, и изнутри – он едва ли уже мог удерживать лавину, зреющую на вершине их начинающегося вулканского слияния. Не мог за себя или за Джима? Ответил бы он на этот вопрос? Вряд ли. Но не всё ли было уже равно. Две тоски, две боли… Призванные убить два одиночества. И уже было безразлично, что родится в результате этого безумного воссоединения. Сброс контроля прошёл почти незаметно. Ещё через несколько секунд в вибрирующей от напряжения пустоте, падая друг к другу в глаза, они одновременно почувствовали, как, набирающая из каких-то неведомых недр силу, лавина медленно начала свой путь. Невыносимо медленно. Невыносимо. Как же долго они этого ждали… Утоление одиночества. Глоток. Ещё глоток. Джим знал, что особенность вулканцев – не отсутствие эмоций, а контроль над ними. Но он не ожидал такой мощи чувств открывшегося ему Спока. Такой силы. Такого полного понимания. Такой боли и такой мягкой нежности. Нежности – к нему… Спок напротив, ожидал ту силу потока, который хлынул на него после первого же прикосновения к Джиму. Но он ожидал всего, чего угодно – гнева, отчаянья, неприятия этого слияния, или наоборот – его вожделения. Но только не той осторожности, глубокого сочувствия и восхищения по отношению к себе. Они не воспринимали друг друга, как экзотов. Их не отталкивали физические и психоэмоциональные различия между ними. Но и нездорового интереса не было тоже. Было лишь ничем не обоснованное чувство родства, бывающее только или у членов одной семьи или у людей, знакомых очень много лет. Но у них не было ни общих генов, ни долгой совместной биографии. Так… несколько лет и чуть больше, чем несколько – переделок. И снедающее каждого изнутри одиночество. А сейчас они будто одновременно зашли в какой-то смутно знакомый дом. Где каждый из них знал, где находится кухня, спальня, самое удобное кресло, старомодный камин - очаг. Словно бы это был дом близкого друга? Или дом родителей? Или… или твой собственный дом? Ну и что, что хозяев у этого дома оказалось двое – дом был уютным для обоих. Ну и что, что еда у хозяев была разная – ведь стол был один на двоих. Ну и что, что кресло всего одно, зато рядом стоит диван, где можно сидеть вдвоём и молча смотреть на потрескивающий камин, наслаждаясь – не тишиной, нет… – наслаждаясь звуками живого, тёплого убежища. И даже разойдясь по разным комнатам, никто бы из них не почувствовал тоски одиночества. Вот только расходиться, даже в пределах одного дома, им сейчас совсем не хотелось. Слишком хорошо было так… вдвоём. Слишком правильно. Это слияние… это было ещё больше, чем то, о чём они только могли мечтать. Они напивались друг другом, втягивая в себя всё, до чего могли добраться в своём сведённом в одно сознании. Переплетаясь взглядами, мыслями, эмоциями, чувствами. Жадно. Жадно! Наслаждаясь полнотой насыщения, Джим зажмурился и тихо простонал. Он так мечтал об этом… Этот слабый звук подействовал на Спока оглушающе. Его вечная боль, вскрытая сейчас ментальным лезвием, покатилась по его по-прежнему неподвижному лицу солёной каплей. И упала вниз. На щеку человека. Джим открыл глаза – уже почти спокойный, и точно знающий, что делать – поднял руки, и, едва касаясь, провёл по чёрным волосам. Не было ничего неправильного в том, что над ним, так близко, именно Спок. Пальцы вулканца соскользнули с контактных точек, и он просто обхватил ладонями лицо Джима. Не было ничего нелогичного в том, что сейчас происходило. Сам Вулкан определил предназначение их двоих друг для друга. Поразительно. Им одновременно казалось, что они всегда знали, каково это – касаться друг друга – знали, как пахнут, как дотрагиваются, что чувствуют, и тут же к этому знанию приплеталось чувство нереальности происходящего. Комната уже не просто медленно вращалась, она практически растворилась во вселенной. Лавина уже не просто набирала ход, она неслась со страшной скоростью, сметая на своём пути все заслоны и все преграды. Ни человеку, ни вулканцу уже не было нужно ни слов, ни жестов. Спок склонился над Джимом. Первое, лёгкое прикосновение, и… Сразу глубоко и неторопливо, они поцеловались так, как будто миллионы раз делали это раньше. Несколько секунд – и лихорадка, утолённая лишь на время первым ментальным слиянием, начала закипать с новой силой. Подстёгнутый охватившим его ознобом – и веря и не веря тому, что происходит – Джим приподнялся и подтянул Спока с пола к себе, на кровать. Чтобы ближе. Чтобы рядом. Не отпуская задрожавшие губы вулканца ни на миг. Захватывая их всё настойчивее, всё полнее. Своими мягкими и почти бесконтурными – эти горячие и упругие, и такие невыносимо необходимые губы. Вызывающие не просто желание, а потребность. Прижиматься к ним. Чувствовать их. Изучать такой знакомый и такой незнакомый вкус. Вкус горячего дыхания… вкус кожи… вкус силы, с которой они отзывались на растущую жадность человека. Дышать ими через раз или не дышать вовсе. То неверяще замирать, едва касаясь. То требовательно прорываться. Джим сходил с ума и сводил с ума Спока. Тот словно ослеп и оглох под этим натиском. Это было не совсем то, что он мог бы ожидать. Точнее, это было совсем не то. Он был готов к трудностям. К нестыковкам, долгому притиранию, компромиссам и даже боли. К чему угодно, лишь бы Джим жил. Сложно было ожидать одинакового рая для обоих. Может быть, когда-нибудь потом. После некоторых усилий. Но не сразу. Слишком непохожие миры. Да, сейчас у них была одна цель. Но инструменты в её достижении у них были разные. Тактильная чуткость и знания «против» интуиции и эмоций? Вопреки предположениям Спока, это было совсем не то, что называется словом «против». Не было никакого конфликта. Вот это тотальное сосредоточение на осязании и вкусе целующих его губ, и горячий пульс, перетекающий от одного к другому – меньше всего это было похоже на конфликт. Чувственность заполнила собой все зазоры, окутала все острые углы. В ней растворилось всё: и знания, и эмоции, и готовность каждого отдать то большее, на что они были способны. Их гипотетическое соперничество в благородстве сводило на «нет» только то обстоятельство, что установившаяся и теперь уже непрекращающаяся ментальная связь делала из них одно существо с двойным набором губ, глаз, рук, тел, душ и сердец. И всё, что они сейчас чувствовали – они чувствовали одновременно. И желание одного тут же становилось желанием другого. А хотелось им обоим только одного – стать этим самым существом. Одним целым. Не только ментально. Но и физически. Джим перебрался с губ на обманчиво хрупкую шею. Спок гладил его по спине, и, насколько мог, бережно, прижимал к себе свою неукротимую человеческую половинку. Что за ирония – он всегда подавлял то, что называл в себе человеческой частью, а судьба распорядилась так, что самое ценное, что у него было за всю жизнь, сконцентрировалось в той самой человеческой половине – только не внутри него, а снаружи, воплощённой в лучшем из людей, что Спок знал. Абсолютно автономной, удивительно нелогичной, поразительной его половинке по имени Джеймс Кирк. Джим чувствовал эту особую бережность, с которой Спок прижимал его к себе. В этом было больше силы, чем в самой неистовой страсти. Никогда ещё Джим не встречал такого сочетания твёрдости и мягкости, мощи и трепета. Он желал и отразить хоть толику этих даров, – и забрать себе ещё, побольше, – и задохнуться под настигнувшей их лавиной, – и выгореть от полыхающей внутри лавы. И он умудрялся делать это всё одновременно. Загребая себе всё больше, он тут же раздавал всего себя. Схватив Спока в охапку, Джим прижал его к себе так сильно, насколько только мог. Снова и снова завоёвывая и терзая губы вулканца, он сжимал, и гладил его в своих объятьях. Жар, вырываясь из под губ и пальцев, струился по стиснутым телам, и стекал вниз, по песчинке наполняя животы горячей тяжестью. Руки Джима проскользнули под одежду и начали путь по обжигающей, темной от прилившей крови, коже. Спок не отставал. Буквально несколько секунд – и они оба, удивительным образом, не прерывая поцелуя, умудрились избавить друг друга от рубашек. Ещё более удивительным образом первым в этом преуспел не жадный и опытный человек, а никуда не торопящийся вулканец. Раздразненный, Джим вырвался из мягкого захвата, с намерением «отомстить» но, не успев ничего сообразить, рухнул на кровать, придавленный сверху тяжёлым и дрожащим телом. Как в том сне… Застонав, человек привлёк к себе своего непокорного вулканца. Два полыхающих тела. Оголённых. Так близко. Так тесно. Спок зажмуривался – так, как это умел делать только он – сдержанно и трогательно, сводил брови в одну линию и прерывисто дышал над губами Джима. Джим, даже пригвождённый, исхитрялся диктовать свои условия. Его обманчиво разглаженный лоб и невинно опущенные ресницы совершенно чудесно сочетались с тем, как он извивался под придавившим его телом и захватывал губами всё, до чего мог дотянуться. Ощущение тяжести на себе лишало его разума и воли. На него словно вылили тонну жидкого металла, пытающегося обволочь собой этот беснующийся сгусток энергии, по какой-то случайности заключенный в человеческом теле. Вулканец был сильнее человека. Но его сила была статичной. Тогда как человеку каждую секунду был нужен новый прорыв, новый всплеск. Чувствуя малейшие изменения в эмоциях Джима, Спок скатился с него и потянул к себе, на себя, неожиданно сильно проникшись резко вспыхнувшим желанием человека к сиюминутному доминированию. Стать слабым, стать покорным? Да. Для Джима – да… Человек навис над вулканцем. На секунду отстранившись, Джим заставил Спока потянуться ему навстречу, подхватил под затылок, и обрушил на него новую порцию поцелуев. Ещё более требовательных. Ещё более глубоких. Ещё более безумных. И не только на губах. И на шее. И в подключичной впадине. И на груди, поросшей черными жесткими волосками. Ему хотелось собрать на себя, на свои губы, на свои ладони всего Спока. Бездумно, неосознанно повторяя вулканские движения пальцами при мелдинге, человек вжимался в зелёную кожу – везде, насколько хватало рук, он хотел впитать его в себя, срастись с ним, хотел, чтобы тот чувствовал то же, что и он сам, и даже больше. Ему самому хотелось больше. И ему хотелось, чтобы Споку досталось максимум того, что Джим способен был дать. Чтобы Споку досталось всё! Спок смутно осознавал этот поиск контактных точек на его собственном теле. Поиск, который вели абсолютно бесполезные в этом отношении человеческие пальцы. Бесполезные – с точки зрения логики. Но сказать, что действия Джима не оказывали желаемого воздействия, было бы самой большой ложью. Потому что неизвестно, что было ярче и действенней – физически совершаемые действия или параллельные им чувственные импульсы между этими двумя. Спок знал каждое маленькое желание, каждый порыв Джима, и от эмоционального проживания этих новых для него мыслей, направленных исключительно на него одного, он всё дальше уходил от столь тщательно взращиваемого им образца вулканской невозмутимости. Он мог бы совершить кучу самых пикантных и необычных физических действий, только если они не унижали ничьего достоинства, – получить и доставить полное удовлетворение, – и при этом не выпустить наружу не единой эмоции. Чистая механика, направленная на утоление голода тела, и потребности к продолжению рода. Приведение гормонального фона в сбалансированное состояние. Но это происходящее смешение телесного и душевного было для него бесконечно поразительным. Внутри них всё больше назревала необходимость физической разрядки. Джим всё активнее прижимался бёдрами к лежащему под ним Споку. Тот подавался навстречу, и выставлял вперёд колено, доводящее человека до одурения. Одежда уже давно категорически была лишней. Но переступить последнюю физическую грань? Это было правильно, последовательно и закономерно. И даже проще – это было необходимо. Спок провёл рукой по спине, и ниже, под пояс чёрных брюк Джима. Большего приглашения было не нужно. Без капли сомнения избавившись от остатков одежды, они полностью погрузились в восхитительную и очень логичную битву за своё предназначение. Вулканцам было достаточно только самых необходимых действий, обо всём остальном «говорил» общий на двоих разум. Но буквальность людей, требующая если сливаться – то максимально, и разумом и телом, действовала на Спока неожиданно остро. С каждым жадным сгребающим, сдавливающим, сжимающим движением Джима, потребность слиться в одно, в целое, накатывала на вулканца всё более горячими, всё более могучими волнами, сметая все барьеры логики, утверждающей, что это всё вовсе необязательно. И эта потребность, прорвавшись сквозь заслоны, накатила на Спока с такой силой, настолько многократно превышающую ту, на что было способно любое существо в этой вселенной, что, вернувшись через разум кипящей отдачей Джиму, окончательно растопило их «ты и я». По-человечески сросшиеся кожей. По-вулкански сросшиеся мыслями. До одури, до синяков, до беспамятства стиснутые тела и разумы, ставшие одной сплошной контактной точкой, сминали обрывки всего человеческого и всего вулканского в одну безумную связку, определения которой не было в этом мире. Человек обхватывал вулканца руками и ногами, а его распахнутый жадный рот блуждал по гладким зеленоватым щекам, шее, груди, подбородку, в ненасытной жажде, одновременно выпрашивая и по-хозяйски забирая. Ответом ему были только ещё более стискивающие объятия Спока – у того не было этого хаоса в движениях, он словно хотел унять это буйство – но не отстранив, а впитав это мечущееся, безумное тело в себя. По логике это было невозможно. Но по ощущениям, по всем своим ощущениям, которые только были возможны у полукровки, он уже не мог сказать – он Спок, вжавшийся всеми контактными полыхающими точками в Джима и открывающий для себя слияние тел и чувств, или он Джим, извивающийся в раскалённом сжимающемся кольце объятий вулканца, открывающий для себя слияние разумов. Джим шумно вдыхал в себя густой, горячий и липкий воздух и хрипел, когда ему его не хватало. Спок, казалось, не дышал. Всё ближе, всё неумолимее подходила грань, за которой даже всего этого становилось мало. Общий разум вспыхнул картинкой, проекцией, исступлённым желанием того, что должно было произойти. Спроси кто – ну вдруг! – Джима раньше, как он себе это всё представляет, он бы не сомневался в ответе, он бы легко распределил роли, повинуясь своему смутному, впечатавшемуся в эго, земному представлению об этом. Он тот, кто берёт. Спроси кто – ну вдруг! – раньше Спока, как было бы делать это логичнее всего, он бы тоже не раздумывал с ответом. Он должен восполнять, отдавать. Но сейчас разум выдавал совершенно иное. Вулканец – весь, как монолитный твёрдый раскалённый медный остов. И человек – не отдающий себя, но забирающий себе. Максимально глубоко. Максимально контактно. Обнимая всем собой. Ногами – этот узкий зеленоватый торс, вторгающийся в него мощными толчками. И рука Спока – на розовом влажном лице, на запрокинутой голове, на щеке, на лбу, на мягких губах. А руки Джима – на чёрном, на горячем затылке и тонкой крепкой шее. Лицом к лицу. И между ними – ничего, только одна на двоих кожа и безумная битва за своё предназначение. Пути назад не было. Это практически уже случилось, оставалось только повторить по-настоящему то, что уже предельно наглядно заполоняло их. Джим перехватил руку Спока и прижал её ладонью к своему лицу. Пульсация, невидимыми искрами стекающая с вулканских пальцев, усилилась, превратившись в беспрерывный поток острого, до боли, огня, и вызвала инфаркт всех оставшихся сдерживающих оболочек. И общий разум, уже не в состоянии дожидаться реализации жаждуемого, взорвался на миллион раскалённых брызг. Тела отреагировали мгновенно. Это случилось одновременно и неожиданно для обоих. Через несколько бесконечных секунд Джим потерял сознание. Сознание Спока безотрывно и послушно последовало за ним…