Прочь из глубин

      Если бы кто-то еще неделю назад спросил Колсельмо, смог ли бы он жить среди диких фалмеров, он бы закашлялся, поперхнулся и, наконец придя в себя, назвал бы собеседника наивным дураком. Как хорошо, что таких вопросов ему никто никогда не задавал.       Нчуанд-Зел действительно был продолжением Подкаменной крепости. В его душноватых, тусклых залах ученый чувствовал себя как дома. Он привык к холодному камню стен, к медному сиянию двемерского металла, к грубоватой резьбе и аккуратной, ювелирно выполненной утвари. Колсельмо по молодости мечтал жить среди двемеров, и теперь жизнь предоставила ему некое подобие давней мечты — застывший во времени двемерский город, населенный представителями древней расы. Остальное, правда, уже никак не вписывалось ни в идеал его юности, ни в логику, ни в какие-либо​ ожидания.       Каждый день в каменных залах по нескольку раз вспыхивал солнечный свет. Гелебор произносил одни и те же слова без доли заученности, Ондолемар бескорыстно жертвовал часть своей магической силы очередному фалмеру. Необъяснимое чудо, так поразившее ученого в первый раз, стало почти обыденным. Только Преданные каждый раз удивлялись, пытаясь руками, носом, кожей почувствовать силу Ауриэля — и чувствуя ее. Двемеры лишили их зрения, но все, что касалось чутья, у фалмеров было обострено до предела. Колсельмо полагал, что ими руководит в первую очередь слух. Но как на слух определишь, что стоящий вдали от тебя в ужасе беззвучно вспоминает всех мыслимых богов, что стена справа, а не слева, что незнакомый язык призывает к любви, а не ненависти? Ученый с долей вероятности предположил, что древние магические расы — двемеры, фалмеры, айлейды — умели понимать самую суть вещей, проникая в нее обостренным чувством. Он допускал это даже для рассудительных двемеров, поскольку их открытия стояли далеко за гранью логики и разума. По крайней мере, того разума, что остался от древности последующим поколениям поникших в своей простоте меров. Даже альтмеры были лишь жалким подобием могущественных хозяев Тамриэля эпохи Меретической или, может быть, ранней Первой эры, и никакая пропаганда Талмора не смогла бы приблизить их к далеким предкам.       Ондолемар наверняка понимал это лучше остальных. Поэтому он предпочел уйти, раз и навсегда забыть свои высокородные принципы и стать тем, кем он себя видел — «спасителем меров». Определенно, ведя диспуты с Колсельмо в Подкаменной крепости, юстициар имел в виду совсем не тех меров, но у него хватало мужества смотреть в затянутые глазницы, справляться с опустошением снова и снова и со стоическим упорством выпрямлять сгорбленные фалмерские спины. Ученый задумывался, что на месте сородича он бы вполне мог предпочесть возвращение в захваченную крепость и быструю смерть от нордского меча. Но ему в голову приходила и другая мысль — Ондолемар был офицером, привыкшим выполнять приказы. Он просто выполнял приказы Гелебора, облаченные в мягкие, невесомые просьбы, порой даже бессловесные. Колсельмо и сам чувствовал невероятную силу этого древнего мера, который был больше, намного больше, чем просто последним не-изменившимся снежным эльфом.       Паладин никогда не повышал ни на кого голос, по скромности превосходил жрицу Мары, но был одержим, по-хорошему одержим желанием помочь своим сородичам. Мать, вероятно, меньше возится с единственным ребенком, чем Гелебор возился с фалмерами. Он был готов все время говорить с ними, поддерживать морально и физически — при ходьбе, учить видеть. Как будто он провел годы не в молитвах и медитациях, а в подготовке к исцелению своих сородичей. Казалось, паладин никогда не спит, не ест, только взывает к милости Ауриэля и учит очередного Преданного довериться своим открывшимся глазам. Но за его добрыми, наивными глазами, за скромностью манер скрывалась невероятная сила духа, с которой, вероятно, мог бы поспорить сам Тайбер Септим. Старый альтмер иногда представлял себе, как Гелебор одним взглядом приказывает полчищам фалмеров взять штурмом нордскую крепость или разрушить до основания весь Нчуанд-Зел вместе с Маркартом — ему наверняка было бы это под силу. Наверное, полулегендарный Снежный Принц был таким же сильным. И, наверное, мудрость веков подсказывала паладину, что силу нужно вкладывать не в оружие, а в заботу. Впрочем, Колсельмо мог и заблуждаться: живой и разумный снежный эльф мог на кого угодно произвести сногсшибательное впечатление, а на поверку оказаться самым обычным — по крайней мере, для представителя своей расы.       И, как ни странно, не так уж плохо им всем жилось в Нчуанд-Зеле. Ученый мог спокойно заниматься изучением древней постройки, Айкантар — взяться за очередной эксперимент с оживлением двемерского паука (предварительно заперев его в уединенном месте). Привыкнуть к самой мысли об употреблении мороженой человечины, конечно, было сложно, и от нее постоянно сводило живот, но по свежему воздуху Колсельмо пока не скучал — он привык дышать каменной пылью. Зато Ондолемар убедительно расписывал фалмерам все прелести жизни под солнцем, и Гелебор его всячески поддерживал. Они очень надеялись уговорить Преданных выбраться на поверхность и почему-то верили в существование другого выхода из руин. «Если же его нет, — утверждал юстициар, — я вырою его собственными руками». Ученый с сомнением поглядывал на него, однако невольно задумывался: что же будет после того, как на поверхности появится новый народ? И думают ли об этом «спасители меров»? Наверняка вряд ли, хотя даже Айкантар порой задавал ему такие вопросы. К слову, юноша тоже рвался прочь из Нчуанд-Зела, хотя и не решаясь открыто об этом сказать. Стыдно было признать, что фалмеры все еще считали его аппетитной едой. Они оставили в покое даже Колсельмо — вероятно, из-за его пристрастия к двемерским штуковинам, но на его молодого племянника косились (вслепую, разумеется) с интересом. Паладин отваживал их от Айкантара, но интерес к альтмерской плоти был силен в фалмерах. Вдобавок трупы, хоть и пожираемые крохотными порциями, быстро заканчивались, и юноша всерьез опасался, что следующим в меню окажется именно он.