Прочь из глубин

      В один прекрасный момент Гелебор обнаружил, что разучился оставаться один. Он так привык к обществу Преданных, к их образу мысли и жизненному укладу, что уже не представлял себе жизни без них, а одинокое прошлое казалось таким же смутным, как и далекие времена, когда снежные эльфы еще были хозяевами Скайрима.       Мудрый Колсельмо полагал, что фалмеры за годы подземного рабства стали подобны животным. Но старый эльф ошибался. Даже невыносимыми условиями и жестокостью обращения двемеры не смогли превратить своих эльфийских сородичей в зверей. Хотя на взгляд обычного искателя приключений они казались звероподобными созданиями, немногим отличающимися от разводимых ими жутких корусов, Преданные сохранили многое из своего прошлого. Они были все так же искусны в магии разрушения и восстановления, которыми всегда славилась их раса. Они сохранили страсть к изготовлению оружия и брони и придавали хитину все тех же корусов замысловатые очертания — тем же по сей день занимались и данмеры дикого Морровинда. И фалмеры, как и раньше, никогда не поднимали оружие друг против друга. Кланы их никогда не враждовали между собой, да и внутри сообществ не возникало междоусобиц, борьбы за власть и всего прочего, что так присуще «развитым» расам эльфов и людей. Напротив, каждый клан Преданных был единой семьей: все были привязаны друг к другу, поровну делили обязанности и сообща воспитывали детей. К слову, дети у фалмеров имели особое значение — они считались величайшей ценностью и высшим символом любви. Если какому-нибудь Преданному нравилась его соплеменница, он не ухаживал за ней и не звал замуж — он предлагал ей стать матерью его детей. Хотя о маленьких фалмерах заботился весь клан, а мать позже могла родить ребенка от другого сородича, она никогда не забывала своего прежнего избранника и его детей. Таким образом, весь клан так или иначе был связан доверительными отношениями, и все сородичи были готовы прийти друг другу на помощь при одной мысли об опасности.       Гелебор много времени проводил с ними, наблюдал за жизнью небольшого клана и с изумлением вникал в его единство. Каждый Преданный знал свое место и свою роль, она составляла смысл его жизни. Они привыкли находиться на определенных позициях (об этом часто говорили их имена-клички) и выполнять определенное дело. Хотя клан был готов помочь сородичам, они считали возложенные на них миссии весьма почетными и исполняли их с удовольствием. Например, добытчика паучьих яиц, умевшего ладить с морозными пауками, нельзя было заставить променять его ремесло на, скажем, разведчика — по крайней мере, навсегда. Каждый свыкался со своей ролью. Это тоже было заведено еще с древних времен — Гелебор и Виртур когда-то точно так же свыклись с вечным служением Аури-Элю и растворились в нем. По крайней мере, до того, как Виртур тронулся умом, стал кровожадным монстром и захотел одолеть солнце. А раньше, помнится, они были счастливы своей судьбой, и Благая земля была им домом… Как давно это было…       Паладин старался отдавать Преданным все время и силы, но ему казалось, что этого мало. Он хотел, чтобы его сородичи снова жили в мире и спокойствии, никого не боясь, и в то же время с ужасом представлял себе, что будет, если они выйдут на поверхность. Норды, может, и заняты гражданской войной, но наверняка при виде фалмеров в них взыграет инстинкт ненависти к эльфам… Гелебор боялся грядущих событий. Он боялся нападения нордов на своих сородичей, боялся новой войны между людьми и мерами, боялся окончательного истребления своего народа. Паладин хотел улучшить положение своих сородичей, но страшился сделать очередную непоправимую ошибку. В его памяти и так без конца маячил призрак кровожадно ухмыляющегося владельца Лука Аури-Эля. Снежный эльф уже не знал, к лучшему ли развиваются события. С одной стороны, вдали забрезжила надежда лучшей жизни для Преданных, с другой… Об этом было даже страшно думать. Гелебор завидовал хладнокровию своих соседей и прятался за непоколебимой уверенностью Ондолемара в наступлении новой эры для фалмеров. В отличие от снежного эльфа, альтмер казался бесстрашным — во всяком случае, его не пугали ни норды, ни война. Паладин обретал уверенность рядом с ним, но наедине с собой неизбежно возвращался к событиям давно минувших дней. К резне в Саартале. К возвращению Исграмора и эльфийской крови, залившей снега Скайрима. К убийству безумного Виртура и всех жителей Забытой долины в придачу… Его спутники не переживали этого, не знали и не могли понять, каково было не понаслышке знать об этих событиях. Для них это была просто история, прошлое; для Гелебора это был меч, занесенный над его головой и над всем его народом. Паладин не без робости мысленно обращался к Аури-Элю, просил у него совета или утешения. Имя покровителя застыло в его голове и на языке, но Аури-Эль молчал. Видимо, он предоставлял своему паладину свободу, которой тот так страшился. Свобода означала возможность ошибки, а любая ошибка теперь была непоправимой.       Вдобавок у Гелебора появился еще один повод для страха — теперь уже страха перед собой. Паладин чувствовал, что каждый новый ритуал исцеления изматывает его все больше, а свет как будто причиняет боль. Это было дико и невозможно, но еще хуже было зарождающееся внутри новое желание. Гелебор постоянно чувствовал жажду, которую не могла утолить вода. Внутри взыгрывало что-то мерзкое и недостойное… словно у голодного волка. На вопрос, что происходит с Гелебором, Аури-Эль тоже не давал ответа. В отношении своего паладина он был удивительно молчалив. Снежный эльф изо всех сил надеялся, что это молчание компенсируется покровительством фалмерам. Но — как ни постыдно было об этом думать — и в этом он сомневался. Сомнение и страх грызли его изнутри, словно червь гнилую плоть, и только пребывание рядом с сородичами успокаивало измученного паладина.       Да и то ненадолго.