Ожерелье Артемиды

В первый день весны все жители города Феры собрались, по обычаю, на стадионе возле храма Артемиды. Каждый год в этот день чествовали древнюю и вечно юную богиню, дарующую женщинам счастье материнства, их детям - здоровье, подрастающим юношам и девушкам - силу и ловкость, стадам и лесным зверям - изобилие. И какой еще день мог быть угоднее для праздника Богини-Девы, как не этот, когда леса и склоны гор снова покрывались молодой листвой, и птицы, вернувшиеся из Блаженных Садов Гесперид, славили в рощах весну, как бы подавая людям пример! Ибо все знают, что Богиня добра, и радуется вместе со своим народом, когда к ней поднимается дым от сожженных жертв и драгоценных восточных благовоний. Но в любое мгновение дочь Зевса может пожелать и иной жертвы - и даже верховная жрица Нерта не знает, на кого падет выбор. Богиня всегда выбирает сама. Потому-то во главе процессии, сразу за живой ланью, пойманной специально для этого праздника, и шествовали, направляясь к стадиону, десять красивых девушек. Каждая из них готова была сегодня пролить свою кровь на испытании, посланной Богиней, и ни одна не знала, какую нить сегодня выпрядут для них Мойры. Все девушки были стройны и гибки, точно ветки молодой ивы - дерева, посвященного Артемиде. Их фигуры легко было рассмотреть, потому что одежда каждой из них состояла лишь из набедренной повязки, вышитой серебром, да другой повязки, на груди, отнюдь не скрывающей ее очертаний. На ногах у них всех были одинаковые сандалии с высокой шнуровкой, с ремешками из змеиной кожи. Голову каждой из них венчал хрустальный лунный серп, сверкающий на солнце. И такие же знаки повторялись на кольцах, серьгах, браслетах и ожерельях, буквально звеневших при каждом их движении. Там были все знаки Артемиды - полумесяц и всевидящее око, и фигурки ланей, медведей и вепрей. Не для одной лишь красоты надели их девушки сегодня! Эти украшения принадлежали к числу священных предметов, и носить их могли только жрицы, призывающие милость богини. Только одна девушка осмелилась пренебречь талисманами. Она была самой высокой из десяти, черноволосой и при этом удивительно бледной, то ли от природы, то ли от скрытых переживаний. Из всех украшений-амулетов на ней был лишь обязательный хрустальный полумесяц, и волосы были не уложены в сложную прическу, как у ее подруг, а заплетены в простую косу. И, в то время как ее подруги, проходя по главной улице Феры, приветствовали улыбками и радостными возгласами стекающийся к стадиону народ, идущая последней не улыбнулась ни разу, как будто ее угнетало нечто, не позволяющее ей радоваться, и она слышала хлопанье нетопырьих крыльев Кер-бед над своей головой. И те, с кем невольно встречался ее взгляд, спешили отвернуться и поспешно смотрели вперед, где шествовали в сиянии драгоценностей и в блеске собственной красоты ее подруги. Ибо всех их без преувеличения можно было назвать прекраснейшими девушками Феры, других не брали в жрицы Артемиды. И наготу их молодых тел не портили даже шрамы, пятнавшие почти всех, рассекавшие у кого грудь, у кого плечо, ногу или спину. Напротив, они свидетельствовали об особой святости жриц, именуемых еще Лунными Девами. Каждую весну они в этот день посвящали свою жизнь и кровь Артемиде. Порой случалось, что Богиня не довольствовалась кровью из ран и брала жизнь одной из девушек, чтобы та стала нимфой, одной из ее постоянных спутниц. На ее место неизменно находилась другая. Служба Артемиде не была пожизненной. Если гибель или тяжелое увечье счастливо миновали жрицу, она могла выйти замуж, если не хотела остаться в храме навсегда. Большинство так и поступали, как только начинали утрачивать гибкость, свойственную лишь ранней юности, и не могли больше участвовать в испытаниях. Но даже бывших жриц жители Феры чтили всю жизнь, к удивлению обитателей других царств. Не раз можно было видеть, как уже немолодая, вполне обычная на вид женщина укрощает пьяного буяна, так что тот после будет рад пробить лбом дубовый настил на полу, умоляя ее о прощении. Ибо для людей она на всю жизнь остается Лунной Девой. И горожанам, собравшимся на стадионе, не приходило в голову оскорбить даже брошенным вскользь замечанием жриц, чья умащенная маслом кожа матово блестела, подчеркивая игру мускулов, не вздымающихся хвастливо, как у воинов, но переливающихся при каждом движении мягко и упруго, как у крадущихся пантер. Да, жрицу Артемиды нельзя оскорбить безнаказанно! Не только она может после праздника разыскать дерзкого, но и сама Богиня накажет того, кто оскорбит ее служительницу. На следующей же охоте затупит его копье, а навстречу пошлет кабана или медведя вместо жирного оленя. Или осрамит перед женщинами, и ходи потом как терпеливый вол, пока не вымолишь прощения у оскорбленной... и, говорят, бывало! Первая девушка - со стянутыми в тугой узел темно-рыжими волосами, чем бронзовый блеск на солнце отливал ярким золотом, с огромными зелеными глазами, - поравнялась с помостом, где сидел царь Геланор с царицей Клименой, их старший сын и наследник Левкон и двое младших, еще мальчики. Девушка окинула царскую семью долгим взглядом и приветствовала взмахом руки. Царевичи в ответ помахали ей, а царица закрыла лицо покрывалом. Геланору обычай не позволял выражать свои чувства, но и он беспокоился в этот праздник Артемиды не меньше, чем в последние три года. Рыжеволосая девушка была их с Клименой дочь, царевна Эйрена. А она тем временем подошла во главе своих подруг к алтарю Артемиды, над которым возвышалось ее первое изображение, сплетенное из прутьев ивы раньше, чем люди научились лепить изваяния из глины и вырезать из камня или дерева. Она и выглядела невероятно древней, это почти черная от времени, а также от масла и крови жертвенных животных фигура, только что обильно политая кровью лани, заколотой верховной жрицей. Нерта, верховная жрица Артемиды, стояла тут же, держа в руках серебряную чашу с кровью лани. В отличие от молодых жриц, она была одета в длинное черное одеяние без всяких украшений, кроме такого же лунного полумесяца, как у них. Длинные полуседые волосы жрицы рассыпались по плечам, как львиная грива. Но ее темные глаза сверкали ярче всех камней, а смуглые руки держали тяжелую чашу без видимых усилий. Подойдя ближе, Эйрена протянула руки к изображению Богини и произнесла чистым и звонким голосом, не разу не дрогнувшим: - Артемида-Дева, приветствую тебя! Я, Эйрена, клянусь с честью пройти посланное Тобою испытание. Если тебе нужна моя кровь или моя жизнь - прими их. Я готова! Верховная жрица коснулась окровавленными кончиками пальцев ее лба, и девушка прошла мимо алтаря, к открытым воротам, ведущим на стадион. Вслед за ней к алтарю подходили остальные жрицы, одна за другой произнося те же слова клятвы: - Я, Аэлла, клянусь... - твердо проговорила вторая девушка, самая старшая из всех, с черными, до плеч, кудрями, развевавшимися вокруг ее головы, как грозовое облако. - Я, Фебея, клянусь... - Я, Пирра, клянусь... - Я, Леокадия, клянусь... - Я, Миррина, клянусь... - Я, Электра, клянусь... - Я, Тира, клянусь... - Я, Ксента, клянусь... - Я, Леда, клянусь... - последней произнесла мрачная девушка без украшений. Голос у нее был под стать внешности - низкий, почти как у мужчины, глубокий и печальный. Самой последней она получила от верховной жрицы кровавую отметину на лбу, и присоединилась к своим подругам. Дубовые, окованные бронзой ворота закрылись за ее спиной, и десять девушек остались одни на плотно утоптанной земле стадиона. Зрители, затаив дыхание, приготовились смотреть сквозь решетки, огораживающие его границы. На другой стороне стадиона тоже гулко стукнули створки ворот. И собравшиеся увидели, как навстречу девушкам выбежал, хлеща себя хвостом по бокам, огромный бык. Выбежал, приостановился, оглядываясь по сторонам, взрыл копытом утоптанную землю и бросился вперед, как живой таран. Это было царственное животное, без всякого преувеличения. Настоящей древней породы, уходящей корнями чуть ли не во времена титанов. Огромный - вдвое больше обычных крестьянских быков, с очень длинными рогами, расходящимися вбок подобно лире и сближающимися снова, - он внушил бы почтение и самому могучему воину. А перед ним стояли всего лишь десять девушек, безоружных и почти обнаженных. Однако рыжеволосая Эйрена первой шагнула навстречу быку, и на лице ее отражалась та же готовность, с которой она дала клятву перед алтарем. Она следила за быком внимательно и сосредоточенно, как воин во время поединка следит за каждым движением противника. И, когда приближающемуся тяжелым галопом быку осталось до нее совсем немного, царевна сама пробежала несколько шагов ему навстречу. Те, кто наблюдал это зрелище за оградой стадиона, охнули и затаили дыхание. Царь с царицей застыли, не отводя глаз. Со стороны поступок девушки казался безумием. Но нет, она прекрасно сознавала, что делает! Пробежав на одних кончиках пальцев, едва касаясь земли - каждая из Лунных Дев могла так пробежать по расстеленной ленте, не только не помяв ее, но и не сделав ни одной складки, - она взвилась в воздух перед самой мордой удивленного быка. Тот в последний момент вздернул голову, и концом рога все-таки задел руку устремленной вверх Эйрены. Но даже внезапная боль не помешала ей продолжить движение: прыгнув через голову быка, она приземлилась на его широченный загривок, такой мощный. что он вздымался горбом под бело-рыжей шкурой. Потом поднялась на ноги и встала на бычьей спине, точно это была простая бочка. На мгновение она замерла, загадочно глядя куда-то вдаль, поверх голов зрителей, и раскинув руки. С ее левой руки стекала кровь и тяжелыми каплями падала вниз, впитываясь в твердую землю стадиона, но девушка едва ли замечала это. Зато народ за оградой неистовствовал. Отовсюду доносились восторженные вопли, приветствия первой из Лунных Дев, праздничные славословия Богине, в какой-то момент - крики испуга, сменившиеся еще более восторженными. Но на помосте царской семьи было не до радости. Один лишь царевич Левкон было торжествующе вскинул кулаки, когда сестра встала на спину быку, да младшие братья, Аминтор и Меон, поддержали его радостным: "Эвоэ!" Но царица слабо застонала, увидев кровь дочери, и они умолкли под строгим взглядом отца. Пока рабыни растирали царице виски и давали вдохнуть благовония, она тихо обратилась к мужу, так что никто больше не слышал ее, даже сыновья: - Я все чаще думаю, правильно ли мы сделали, посвятив нашу дочь Артемиде. Скажи мне, Геланор: разве для того Богиня-Дева явилась мне во сне, когда я носила Эйрену, и велела отдать ее в храм, обещая ей в будущем великую славу и предназначение стать матерью сильного народа? В чем же ее слава - в том, чтобы плясать с быками, рискуя жизнью? Уже третью весну праздник Артемиды становится для меня черным! Сколько еще это продлится? - Успокойся, Климена, ведь на нас смотрит весь народ, - так же тихо ответил ей царь. - Я не меньше тебя беспокоюсь за нашу дочь. Но она в руках Артемиды, и, если Она не позволит, ни один бык не тронет ее. Мы не знаем, почему Богиня решила так, а не иначе, нам остается лишь смириться. Пока что воля Артемиды защищает Эйрену от гораздо большей опасности, и я с ужасом гляжу в будущее. Что будет через два года, когда истечет назначенный проклятым варваром срок? - Ничего не будет, если ты позволишь мне пойти войной на эти отродья змей и скорпионов! - воскликнул Левкон, услышав последние слова отца. - Только разреши мне собрать войско, и я вышвырну грязных зархитов обратно в пустыню, а самого царя Фойрага скормлю шакалам! - Замолчи, глупый мальчишка! - сквозь зубы прошипел Геланор, оглядываясь на готовую потерять сознание Климену. - Хотя бы о матери подумай: мало ей тревог из-за Эйрены, что с ней станет, если ты погибнешь? А с Ферой? Аминтор и Меон еще малы, кто будет защищать город, когда Фойраг, разгромив тебя, объявит нам войну? А так оно и будет, я видел его в бою, и знаю, как он могуч и как неустрашимы его воины, поклоняющиеся кровожадному Тифону, которого они зовут Зархом. Тебе никогда не победить Фойрага! - Нет, я... - запальчиво начал Левкон, но царь знаком велел его замолчать. Все вновь повернулись к стадиону. А тем временем Эйрена спрыгнула со спины быка и отошла к подругам, по-прежнему не обращая внимания на продолжающую кровоточить рану. Тогда навстречу быку вышла Аэлла, та, что следовала второй за царевной. Сейчас, когда она остановилась перед мчащимся навстречу животным, освещенная лучами солнца, она выглядела плотнее и тяжелее Эйрены - молодой крепкий дубок в сравнении с гибкой ивой. На первый взгляд даже казалось, что она не годится для игр с быком, где ловкость и быстрота важнее силы, ибо бык все равно сильнее даже самого могучего воина, не говоря уж о женщинах. Но впечатление было обманчивым. Когда бык уже приготовился подбросить вверх неподвижно стоящую перед ним девушку, та взметнула вверх, без разбега, свое мускулистое и вместе с тем женственное тело. Описала в воздухе изящную дугу, словно и в самом деле парила, а не падала вниз, и в прыжке ухватилась за позолоченные рога ринувшегося вперед быка. Замерла, прямая, как стрела, в стойке на руках. Бык остановился, почувствовав неладное, страшно заревел и затряс головой, пытаясь сбросить неизвестно откуда свалившуюся тяжесть. Однако Аэлла держалась крепко, ее сильные руки плотно обхватили кольчатые основания рогов, и бык только напрасно мотал головой и содрогался всем телом, продолжая реветь. Девушка чувствовала себя так, словно начинается землетрясение или словно она очутилась на палубе корабля в шторм, однако рук не разжимала. А потом собравшиеся за оградой, на зрительских скамьях люди увидели нечто небывалое до сих пор. Огромная рогатая голова быка повернулась вправо, и тот, снова взревев коротко и как-то удивленно, тяжелой рысью поскакал вдоль ограды, делая круг вдоль ограды стадиона, неся на голову Аэллу. И каждый раз, как только бык пытался свернуть в сторону, руки девушки вновь направляли его в нужную сторону, и он продолжал бежать по кругу. Когда круг был окончен, могучий бык тяжело дышал, словно пробежал, не останавливаясь, через все хеллинские царства. На губах его выступила пена, как у загнанной лошади, и он низко опустил голову, точно от стыда. Он равнодушно прошел мимо остальных жриц, и, казалось, не собирался останавливаться подчиняясь приказу Аэллы. Но той было достаточно. Поравнявшись с воротами, где ожидали ее подруги, она разжала занемевшие пальцы и вновь взмыла над рогами быка. Она приземлилась не сразу. Только через долгое-долгое мгновение, плавно приземлившись рядом с остальными Лунными Девами. - Это чудо! - воскликнула первой одна из них - кажется, это была Миррина, дочь придворного певца, сама сочинявшая баллады и песни, аккомпанируя себе на лире. Она всегда чутко воспринимала все, что было достойно стать воспетым в легендах. И то, что сделала Аэлла, было в ее глазах именно таким событием. Только что у нее на глазах произошло настоящее Чудо, и Миррина возвестила об этом первой, уже складывая слова, которые скоро станут песней. А народ уже услышал ее. И теперь Аэллу приветствовали еще яростнее, чем до нее Эйрену. Они тоже видели, что у них на глазах произошло чудо, достойное быть воспетым в балладах, которые люди будут помнить, быть может, всегда. В их глазах теперь Аэлла, укротившая огромного быка, способная парить в воздухе, подобно птице, стала героиней, полубогиней. И все слухи, что ходили об ее рождении прежде, теперь обрели для народа очевидное подтверждение. - Радуйся, Аэлла! - кричали ей из-за ограды. - Чудо! Чудо! Значит, Аэлла взаправду дочь северного ветра! - Аэлла, ветроногая Бореада! Смертная дева не смогла бы такого сделать! Девушка с гордым видом слушала их крики и поздравления, лишь слегка улыбаясь. Никто по ее лицу, покрытому золотистым загаром, уже заметным, несмотря на начало весны, не понял бы, о чем она думает, получив всеобщее признание в городе, где прежде встречала немало косых взглядов. А народ бушевал. Дружный, ликующий крик взмывал к небу и снова опускался, как грохот морских волн, разбивающихся прибоем о берег. Даже бык отскочил в сторону, косясь исподлобья на людей и взрывая копытами землю. Впрочем, изумление быка длилось недолго. Он еще был ошеломлен неслыханной дерзостью Аэллы, вздумавшей - и сумевшей! - направлять его, точно верховую лошадь. Но в медленном уме могучего владыки стад никогда еще не находилось места для страха ни перед кем, тем более перед этими хрупкими двуногими существами. Правда, одно из них как будто сделало что-то для него непонятное, но это лишь еще сильнее побуждало его броситься вперед, поднять наглое существо на рога и забодать. А когда бык видит перед собой возможного врага, бык не медлит, он атакует. Выстроившиеся перед ним полумесяцем девушки рассыпались по сторонам, легко уклоняясь от удара. Потом вперед выступила Фебея, высокая и статная, с короной светлых волос, и приготовилась, поджидая быка. Но внезапно ее отстранила мрачная Леда и бросилась вперед, под самые рога, нацеленные, как два копья. Все произошло так быстро, что никто не успел и вскрикнуть, не то что вмешаться. Резкое движение Леды разъярило быка еще сильнее, и он поспешно ударил рогами вбок, вправо, подбрасывая девушку. Но, сбитый с толку ее маневром, он ударил слишком рано, почти промахнулся и, вместо того, чтобы пронзить Леду обоими рогами сразу, лишь подбросил ее плашмя вверх, как куклу. Спина девушки мгновенно обагрилась кровью. Она упала жестко, как доска, и больше не двигалась, не то мертвая, не то оглушенная ударом. Бык уже разворачивался к ней - тяжесть его огромного тела не позволяла мгновенно обернуться вслед за жертвой. Но Лунные Девы уже окружили его, не давая приблизиться к раненой, а Пирра и Ксента вцепились с разных сторон в рога, едва не повисая на огромной голове животного. Бык мог бы, конечно, сбросить их, разметать ненадежный и хрупкий заслон. Но навстречу ему уже выбежала маленькая белокурая Леокадия и принялась кружиться перед самым носом быка. Она порхала вокруг, легко и беззаботно, словно не было никакой опасности. Порой пробегала под самыми грозно склоненными рогами, успевая увернуться в последний момент, и бросала быку цветы и ленты, выдергивая их из своей прически. Она всегда была веселой, и даже служба богине, требующая готовности в любой момент отдать жизнь, не тяготила ее. В смертельно опасной игре с быком Леокадия видела не поединок, как ее подруги, а танец, волнующий и увлекательный. И, кто знает, возможно, была права. Во всяком случае, ее чистую, молочно-белую кожу заметно реже, чем у других, пятнали шрамы от рогов. За оградой то и дело раздавались приветственные крики, хоть и не с такой силой, как во время торжества Аэллы. Люди еще были потрясены видением чуда, и белокурая дева не могла превзойти в их глазах грозную дочь северного ветра. Но и Леокадии досталось немало приветствий, звучавших, к тому же, особенно тепло и искренне, так как эту девушку любил весь народ. Особенно громко кричали юноши и молодые мужчины, бросая через ограду первые весенние цветы и расцветающие ветви деревьев, чего не смели делать ради ее подруг. А бык к этому времени почти так же устал от пляски Леокадии, как перед тем - от учиненного Аэллой принуждения. Он еще упрямо поводил головой, следя за стремительными движениями девушки, но едва ли понимал, что происходит, и чего, собственно говоря, от него ждут. И он даже не обратил внимания, когда на стадион вышли жрицы-целительницы и подняли на носилки еще бесчувственную Леду. А вскоре, утомившись, он беспрепятственно позволил себя загнать в огороженный выгул рядом со стадионом, где специально для праздника Артемиды держали лучшего быка, взятого на несколько дней от своего стада. Лунные Девы же, переждав приветствия толпы, прошли, не задерживаясь, в храм Богини, желая узнать поскорее, что с Ледой. Поравнявшись с одной из маленьких темных комнат, расположенных в глубине храма, они услышали строгий голос Нерты, верховной жрицы: - Что это ты надумала, глупая девчонка?! Вздумала бросить Богине под ноги свою жизнь, точно кость собаке! Разве такая жертва может быть угодна Ей? Богам полагается отдавать лучшее, что у тебя есть! Ух, взяла бы я сейчас ивовый прут и отстегала тебя, пока он не сломается, да, кажется, бык это уже сделал получше меня. Надеюсь, теперь это послужит тебе уроком? В ответ послышался слабый и горький смешок, потом голос Леды печально проговорил: - Я знаю, что Боги забирают лучших. Потому-то они и взяли Меланто ровно год назад, в этот самый день. Ты помнишь, как она умирала, жрица? Кровь пропитала землю там, где она лежала, и даже переложить ее на носилки было нельзя, не причинив еще больше страданий. Но она открыла глаза - не знаю, узнала ли она меня, - и попросила добить ее. Ты ведь сама учила нас, как можно одним движением мгновенно убить человека, нажав на определенные точки на его теле. Хоть на это твоя наука сгодилась! - слова Леды прервались сухим сдавленным всхлипом. - Такова была воля Богини, - непривычным для себя мягким голосом проговорила верховная жрица. - Она сочла, что Меланто более других достойна вечно танцевать перед Ней в кругу других избранниц, охотиться на зверей в тенистых лесах и отдыхать в прохладных гротах. Став вечно юной нимфой, она не узнает старости, болезней и других несчастий. Для нее сто лет промчатся как один день. А когда Богиня призовет тебя, ты вновь встретишь свою сестру, точно вы никогда не разлучались. - Я надеялась, что Она не заставит меня ждать слишком долго, - сказала Леда уже мягче; отчаяние уже ушло из ее голоса, осталась лишь печаль. - Ну, видно, у Нее пока что другие намерения для тебя. Смирись с этим. Может и случиться и так, что когда-нибудь твоя жизнь будет значить больше многих других. А, когда у тебя появится своя семья и дети, тебе станет не до воспоминаний о сестре. - У меня никогда не будет семьи и детей, - глухо ответила Леда. - Если уж Артемиде пока что не нужна моя жизнь, я посвящу себя ее храму. Ты примешь меня в ученицы, Великая Жрица? Нерта некоторое время молчала, как бы собираясь с мыслями. Потом произнесла, понизив голос, как будто боялась, что он выдаст ее истинные чувства, обычно тщательно скрываемые от всех посторонних: - Приму. Приму, моя девочка. Я уже стара и вряд ли доживу до того времени, как еще кто-нибудь из вас, молодых, предпочтет службу Артемиде радостям обычной жизни. А сейчас я пойду. Твои подруги ждут тебя! С этими словами верховная жрица открыла дверь, впуская удивленно переглянувшихся девушек, которым казалось, что они подошли совершенно бесшумно. Потом закрыла за подругами дверь. Леда лежала на постели ничком, ее спина, укрытая белым шерстяным одеялом, была сплошь перебинтована. Она была очень бледна, выглядела осунувшейся и больной. Но вошедших подруг она встретила улыбкой, какая не появлялась на ее лице со времени гибели сестры. - Что с тобой, Леда? - проговорила Эйрена, садясь прямо на пол, застеленный медвежьей шкурой; царская дочь не допускала никаких преимуществ перед своими подругами. - Зачем ты это сделала? Почему все это время держалась в стороне от нас? Неужели ты думала, что мы не поймем твоего горя? Ведь Меланто была и нашей подругой. - Она была моей сестрой, - тихо проговорила Леда. - Я думала, что вам легче забыть о ней. Боль не становится легче, если переложить ее на плечи чужих. - Но разве мы чужие? - Эйрена осторожно обняла раненую за плечи, в то время как Тира с Электрой осторожно расчесывали гребнями ее спутанные волосы. - Мы все сестры по службе Артемиде, все связаны общей кровью. И ты не должна быть одинокой, Леда. Даже когда ты станешь великой и грозной Верховной Жрицей, у тебя все равно останутся подруги, которым можно сказать обо всем. - Если только это не составляет священной тайны! - нараспев проговорила Леокадия, подражая торжественному тону Нерты. - Артемида не простит, если непосвященные узнают слишком много! - и расхохоталась, не выдержав паузы. Остальные Лунные Девы поддержали ее, хоть и более сдержанно. Даже на бледных губах Леды появилась слабая улыбка. Так приятно было после трудного и опасного испытания, сохранив всех живыми, посмеяться вместе и снова почувствовать себя не воинственными жрицами Артемиды, а самыми обычными подругами, собравшимися поболтать и пошутить в хорошей компании... Вечером после Испытаний с быками был большой праздник. Веселились на улицах и в своих домах жители Феры, и до утра горели костры, разносились громкие, немного хмельные голоса, на площадях кружились в танце мужчины и женщины, звенели струны лир и кифар, слышался мелодичный свист флейт. Один день и одну ночь в году строгая, неприступная Артемида смягчалась и покровительствовала человеческому веселью и человеческим страстям, как и другие, более снисходительные боги. В царском дворце тоже был праздник. Более чинный и пристойный, во всяком случае на первый взгляд, чем грубое веселье простого народа, но от того не менее радостный. В большом зале, стены которого были расписаны сценами охоты на всевозможных зверей, собралась вся царская семья и вся знать Феры. Мужчины и женщины в своих лучших нарядах удобно расположились, полулежа, на скамьях, покрытых пушистыми звериными шкурами и роскошными тканями, вокруг длинных столов, составленных вместе, ломящихся от обильного угощения. Царь Геланор и царица Климена возлежали на огромной шкуре необычного черного льва, убитого прошлой зимой их старшим сыном Левконом. На них обоих по случаю торжества были надеты белые одеяния с вышитыми на груди символами Феранского царства - красный бык и семь стрел Артемиды. Зал с наступлением вечера освещался светильниками, изображающими нимф, держащих в руках чаши с горящим маслом. Один из светильников стоял прямо за царским ложем, и языки пламени, поднимаясь вверх, бросали огненные отблески на светло-русые волосы царя, подхваченные золотым венцом, и его ухоженную бороду, на строгую темную прическу царицы, на буйные кудри Левкона, как две капли воды похожего на отца, и венчали солнечной диадемой царевну Эйрену, распустившую ради праздника бронзовые волны своих волос. Она успела вымыться и переодеться после Испытания, и сейчас, светлая, юная, выглядела как лесная нимфа в легком светло-зеленом платье, закрывающем руки. Такое она выбрала, вместо привычной короткой туники, не только ради праздника, но и чтобы скрыть свежую повязку на раненой руке. Упоминание о царской семье было бы неполным, если бы забыли юных царевичей Аминтора и Меона. Оба они, тщательно умытые и причесанные, сейчас были здесь, рядом со старшим братом, и оживленно болтали, вспоминая подробности сегодняшнего Испытания. Сегодня никакая сила не заставила бы их лечь спать. И родители сегодня снисходительно наблюдали за их стремлением быть наравне со взрослыми. Только вместо вина, хотя бы и разбавленного, мальчики все-таки пили разведенный в воде золотистый мед. По правую руку от царской семьи расположились военачальники и советники, затем лучшие командиры и воины, а также родовая знать. Хоть и не все из них имели личные заслуги, иные довольствовались славой своих предков, но не пригласить их на пир было бы оскорблением. А по левую сторону, следом за Эйреной, расположились ее подруги, Лунные Девы, не менее преобразившиеся по случаю праздника, чем она сама. Среди них не было одной лишь Леды, которой раны. полученные на Испытании, не позволили встать с постели. Да еще Миррина посреди пиршества оставила подруг, когда в зал вошел ее отец, придворный аэд Менетий. Она проворно подхватила спрятанную под ложем лиру и подошла к отцу, чтобы вместе с ним исполнить новый гимн Артемиде, которого еще никто не слышал до этого праздника. Это не было одно из распространенных сказаний о Богине-Деве: о том, как Она превратила в оленя и затравила собаками охотника, осмелившегося лицезреть ее обнаженной, или о том, как в гневе убила могучего Ориона, превзошедшего Ее в стрельбе из лука, после чего Зевс превратил его в созвездие. Нет, Менетий с дочерью воспевали Ее совсем иной. Не жестокую охотницу и убийцу - непорочную деву, чистую, как лунный луч, как прозрачная родниковая вода, хранительницу и заступницу всего живого. Она пробуждает жизненную силу во всех диких обитателях гор и лесов, когда прогремит первая весенняя гроза Ее отца, Зевса Громовержца, и когда Ее брат Аполлон вернется из Стран Гиперборейских, чтобы согреть Мать-Землю. Она, Артемида, помогает женщинам благополучно рожать детей и покровительствует юношам и девушкам, еще не знающим брака. Она танцует в кругу нимф и муз, которые и вдохновили сегодня отца с дочерью исполнить этот гимн. Она посылает удачу охотникам и выбирает, кому из ее зверей суждено пасть от метких копий и стрел. Она - владычица гор и лесов, и все живое славит ее в этот день! Струны двух лир пели согласно и звонко, как тетива на луке. Звучный, чуть приглушенный мужской голос переплетался с девичьим, высоким и чистым, а тот порой поднимался вверх, как песня жаворонка, и вновь камнем падал вниз, пережидая, когда придет его время. Хозяева и гости были в восторге. Царь первым снял со своего плаща пряжку из чистого золота в виде скачущей лошади, и вручил Менетию. Царевич Левкон добавил к ней кольцо, а царица своими руками повесила на шею Миррине серебряное ожерелье,изображающее извивающуюся змею с изумрудными глазами - Лунные Девы носили только серебряные украшения. По примеру царской семьи и многие из гостей предлагали аэдам подарки, но Менетий вежливо отказывался, отвечая, что, если бы он принимал дары от всех, давно стал бы богаче царя. После песни насытившиеся и слегка подвыпившие гости начали оживленную беседу. После гимна все еще были настроены на нечто необычное, с чем не приходится иметь дел в повседневной жизни. Речь зашла о подвигах Аэллы на сегодняшнем Испытании. Девушке удалось не смутиться, слыша, как превозносят ее победу над быком, называя ее героиней и прямо намекая на ее полубожественное происхождение. - Клянусь Зевсом Олимпийским, дорогая родственница, больше даже самым злым языкам не придет в голову сомневаться, что твоя мать говорила правду! - воскликнул Левкон, бесцеремонно перегнувшись за спиной отца, чтобы хлопнуть девушку по плечу. Аэлла в ответ столь же бесцеремонно дала ему подзатыльник, как в детстве, на что юноша только рассмеялся. На самом деле Аэллу никогда особенно не волновала тайна ее рождения, разве что в детстве, когда привлекает все необычное. Она не испытывала гордости по поводу того, что, возможно, она дочь бога, как и не страдала, когда кто-то сомневался в этом. Но сейчас ей вспомнилась давно умершая мать. Аэлла помнила ее все время тихой и печальной, погруженной все время в какие-то тайные мысли, к которым не было доступа никому, даже дочери. Она так и не оправилась после исчезновения двух сыновей-близнецов, пропавших при странных обстоятельствах, и почти никого не желала видеть. И всегда держала окно в своих покоях открытым, даже когда бушевали зимние вьюги. Внимание девушки привлек мужской голос по другую сторону стола - говорил молодой воин Ксанф, друг Левкона и такой же страстный охотник, как и он: - Три дня назад мы с друзьями видели кентавра на Таргеттской горе, великий царь. Уже четвертый раз за этот год... - Кентавра? - при этом слове царь Геланор сразу насторожился, лицо его побагровело, и в голосе послышалась едва сдерживаемая ярость. - Значит, эти полускоты, похитители детей вновь смеют появляться на наших землях? Что ты сделал, встретив его, Ксанф? - Мы с друзьями стреляли в него, но не попали - он был далеко и почти сразу исчез в зарослях. А неплохо было бы пристрелить его и отрубить руки, в назидание другим! - Да... похоже, что они забыли урок, какой мы им преподали двадцать лет назад, - глухо прорычал Геланор. - Хотел бы я заставить одну из этих тварей признаться, что они сделали с моими племянниками. К сожалению, кентавра нельзя взять живым, они слишком сильны и выносливы, а истыканные стрелами, как ежи, мало что могут сказать. Но нам, по крайней мере, удалось изгнать их за пределы Феры. Должно быть, теперь они узнали, что нам не до них, и осмелились вернуться! Аэлла побледнела, когда заговорили об ее братьях, похищенных кентаврами в раннем детстве. Гнев и скорбь зажглись в ее сердце, как всегда, когда речь заходила о тех событиях, хотя сама она в то время еще была слишком мала, чтобы понимать, что случилось. А вот Левкон думал об ином. Его больше волновали сегодняшние дела, чем прошлое, и он воспользовался моментом, чтобы продолжить разговор с отцом, начатый на стадионе: - Ты прав, отец: у нас есть враг поопаснее кентавров. Если мы победим его, сможем и кентавров загнать обратно в горы. В последнее время зархиты стали проникать на наши земли, по одному - по два. Скорее всего, это разведчики, высматривают, чем можно поживиться. Мы настигли некоторых и превратили в пищу для коршунов, но кто знает, сколько их было? Фойраг наверняка к чему-то готовится, отец. Мы должны ударить первыми! Но Геланор в ответ покачал головой, сурово нахмурив брови. Если упоминание о кентаврах вызвало в нем ярость, то при мысли о свирепых варварах, вторгшихся в хелленские царства пять лет назад и до сих пор нависающих над Ферой зловещим кривым мечом, царь заставил себя успокоиться. Это была угроза, с которой пришлось научиться жить бок о бок, и легкомыслие старшего сына огорчало Геланора, хоть он и понимал его. - Не проси меня, сын, я никогда не позволю тебе начать войну с зархитами. Мы уже сражались с ними пять лет назад - вспомни, это была твоя первая настоящая битва. Они пришли из далеких восточных пустынь, много лет шли берегом Зеленого Моря, потому что у них нет кораблей; потом вторглись в Северные Горы, перебив жившие там племена варваров, а оставшихся сделали рабами. Но северные земли им не понравились, и они скатились с гор, как лавина. - Я знаю это, отец, - сказал Левкон. - И все же самонадеянно мечтаешь их победить! Их было вчетверо больше нашего, и они, пройдя почти всю Ойкумену, сражались как драконы, что изображены на их знамени! - И мы тоже дрались! - воскликнул, покраснев, Левкон, и ему вторили несколько голосов его приятелей. - Я не оспариваю твою храбрость, сын, как и всех, кто сражался тогда. Вы все герои, - Геланор обвел взглядом воинов и командиров, отличившихся в той войне. - Но сейчас нашей храбрости недостаточно для победы. Фера - не самое большое царство, ей не по силам выставить войско, способное одолеть зархитов. Если бы нам удалось заключить союз с другими царствами... - Так отправь послов к другим царям, убеди из, что надо действовать всем вместе! - воскликнул Левкон. - Неужто цари, чтущие Зевса Громовержца, допустят, чтобы рядом поклонялись Его самому страшному сопернику? - Ты прав, сын мой! - оживился Геланор. - Именно об этом я собирался сказать. Похоже, что Боги смилостивились над нами и готовы помочь завоевать новых союзников. Только сегодня приехал гонец от Архелая, царя Бионта. Он приглашает всех лучших воинов и героев со всех царств для охоты на чудовищного вепря. Никому тогда не показались странными эти слова. Только Финей, первый советник царя, удивленно переспросил: - Охотиться на вепря? Но зачем для этого приглашать чужих? Я слышал, что у самого Архелая могучий сын и наследник, да и бионтийцы вряд ли разучились охотиться, ведь у них, как и у нас, страна гор и лесов. К чему им делить славу с чужаками? Но царь только отмахнулся; приняв решение, он не хотел слушать возражений: - Не знаю. Может быть, Архелай тоже хотел бы заключить договор с другими царями. Или этот вепрь вправду чудовище, и никто не смеет выйти против него. Так или иначе, это возможность, о которой мы мечтали! В Бионте соберутся все или почти все хелленские цари, и мы сможем договориться с ними о помощи против варваров-зархитов. Я сам поеду... - Нет, отец! - Левкон стремительно поднялся из-за стола, глаза его блестели, как у молодого леопарда, и белокурые волосы вспыхнули золотом. когда от его резкого движения взметнулось за спиной пламя в светильниках. - Я поеду в Бионт! Тебе нельзя - проклятые варвары воспользуются твоим отъездом, чтобы напасть. И потом, я скорее смогу убить вепря. Не обижайся, отец, но я моложе и ловчее... - И не думаю оспаривать преимуществ молодежи, сын мой, - усмехнулся царь. - Хорошо, ты поедешь в Бионт. Постарайся поговорить с царями без дворцовых церемоний, в лесу, как с обычными людьми, одержимыми общей страстью. Другого такого случая может не оказаться. - Я сделаю все, что в моих силах, отец! - заверил его царевич. - А вы подождите немного: скоро я привезу голову и шкуру этого вепря. Если он вправду так велик, как пишет царь Архелай, то выйдет отличное украшение для нашего зала, - он оглядел расписные стены, как бы уже выбирая подходящее место для будущего трофея. Но царица Климена, до того молча слушавшая спор мужа с сыном, теперь взяла Левкона за руки и проговорила умоляющим тоном: - Сын мой, постарайся быть осторожным на этой охоте. Ничего не случится, если не ты, а кто-то другой из царей и воинов убьет вепря. По крайней мере, не отнимай чужую добычу. Да и сам вепрь - страшный зверь, ростом с быка и с огромными клыками. Подумай об отце и обо мне, Левкон! Разве мало нам тревог из-за Эйрены, чтобы еще и тебя угрожало растерзать глупое лесное чудовище? Царевич крепко обнял мать, зарывшись лицом в складки ее белоснежного платья, как в детстве. - Не бойся, мама. Никто не уйдет от свей судьбы. Но все-таки я надеюсь, что в этот раз от нее не уйдет вепрь! - он засмеялся и сказал своим друзьям, вечно сопровождавшим его в самых рискованных затеях: - Готовьтесь к отъезду! Завтра утром выезжаем в Бионт. - Так скоро! Хоть бы подготовились к поездке как следует, ведь дорога предстоит не близкая! - Климена все еще держалась за край хитона сына, но уже сидела прямо, и глаза ее оставались сухими, как подобало царице, а не обычной матери. Но Геланор взглянул на сына с одобрением. - Поезжай, Левкон! Воин обязан быть всегда готов к действию. А ты не переживай за него, Климена. Он прав: с ним случится лишь то, чего хотят Боги. Пусть поохотится и на крупного зверя! Мужчине полезны в молодости такие развлечения. Я тоже в молодости проводил в лесах и в горах чуть ли не больше времени, чем во дворце. Из легкомысленных юношей вырастают настоящие мужи. А те, что в юности бывают не по годам серьезны и кажутся умнее, вырастают в придворных льстецов и интриганов... Но одних лишь твоих друзей мало для поездки, Левкон. Следует взять с собой еще кого-то из царского рода. - Меня! - воскликнула Эйрена. - Я не буду лишней в дороге и на охоте. Мечом и секирой я владею не хуже мужчин, а из лука стреляю лучше. Отец, разреши мне поехать с братом! Но царь мрачно покачал головой. - Нет, я не имею права тебя отпустить! Вспомни, какое условие нам поставил проклятый Фойраг, заключая со мной перемирие: он подождет до конца твоей службы Артемиде, а ты за это время не выйдешь замуж ни за кого другого. И, если ты уедешь из Феры, он решит, что я тебя просватал, и сочтет договор нарушенным. Нет, поедет Аэлла. Как-никак, она, пусть по материнской линии, но все же царского рода, к тому же Лунная Дева, и ее должны принять с почетом. Эйрена хотела что-то возразить, но поняла, что это бесполезно, и смолкла, кусая губы от негодования. Ей так хотелось взглянуть, что творится за пределами Феры, принять участие в таком большом деле, как охота на исполинского вепря, в которой - подумать только! - примут участие все хелленские цари и герои. Да и на них самих посмотреть было бы интересно: о многих из них она слышала только в песнях бродячих аэдов. В эту минуту она как никогда ненавидела проклятого варвара Фойрага, из-за которого она не имеет права ни найти себе мужа, ни даже выехать за пределы родного царства. А Аэлла спокойно поблагодарила царя за его решение, хотя сама не знала толком, хочется ли ей отправляться в Бионт. В отличие от дочери Геланора, она бывала и прежде в других царствах, и предстоящее путешествие не казалось ей чем-то удивительным. Хотя, пожалуй, было бы неплохо самой убить вепря и показать всем, чего стоят Лунные Девы. И все же это не было для нее мечтой, как для Левкона. Но царь приказал ей ехать, и Аэлла была готова. Поздней ночью, когда пир, наконец, закончился, и все разошлись спать, в покоях царевича Левкона тихо приоткрылась дверь, и неслышно вошла девушка в светлой одежде, с лицом, скрытым покрывалом. Левкон еще не спал, хоть позади и был долгий день. Его воодушевляло данное отцом поручение, мысленно он уже был в дороге, сожалея, что не может выехать немедленно, прямо в глухую ночь. Охотничья страсть горячила его сильнее, чем вино, а не менее сильное желание показать себя перед всеми царями, что соберутся охотиться на бионтского вепря, будоражило еще сильнее. Что бы ни говорил отец, но царевич был твердо намерен сам убить зверя, не уступая победы никому. Он сделает все, что в его силах: победит вепря и заключит договор с хелленскими царями, доставив Фере новых союзников против зархитов! Юноша прилег на постель, как был, не раздеваясь, только сняв сандалии. Прикрыл глаза, мысленно уносясь прочь, навстречу подвигам. Но ему хотелось движения, чтобы хоть как-то выплеснуть кипевшую в нем энергию, и он встал и принялся рыться в сундуках, собирая вещи, которые следовало взять с собой. Потом снял со стены блестящий медный щит, длинный меч с рукоятью в виде сплетающихся змей, украшенный светлой конской гривой шлем. Конечно, это было боевое снаряжение, а не охотничье, но Левкон собирался взять с собой все самое лучшее. Пусть видят все надменные властители, многие из которых были гораздо богаче затерянного в лесах феранского царства, что видят перед собой равного! Он увлекся тщательным осмотром оружия, и потому вздрогнул от неожиданности, когда девушка легким облачком проскользнула в комнату. Но тут же радостно вскрикнул: - Это ты! Слава лучезарной Афродите, ты все-таки пришла! А я уже не надеялся повидаться с тобой перед отъездом. Сегодня на испытании я так испугался за тебя, когда вы удерживали быка, что чуть не закричал от страха. К счастью, все подумали, что я беспокоюсь о сестре. Девушка на мгновение прижалась к нему, но тут же выскользнула из объятий, и по лицу ее скользнула тень. - Я знала, что ты меня видишь, Левкон. Когда я выхожу на Испытание, каждый раз надеюсь, что Богиня пощадит меня ради тебя. Но не вспоминай об Афродите. Мне еще рано думать о дарах Афродиты. Та, кому я служу, не разрешает их. Я зашла только попрощаться. - И ты не останешься со мной, даже сегодня? - Левкон сразу помрачнел. - Прошу тебя, хотя бы один раз! - он умоляюще протянул к ней руки. - Завтра я уеду, и, может быть, надолго. Если я буду знать, что ты меня любишь, мне будет легче, пока ты не со мной. - Левкон, мне нельзя! - девушка прижалась к двери, точно готовясь спастись бегством. - Нерта прилюдно опозорит меня и обрежет волосы, когда узнает! - Она не узнает, если ей не сказать. - Узнает, - на лице девушки появился страх. - Она обо всем узнаёт сразу, поверь! Лунной Девой может быть только девственница, иначе Артемида разозлится и накажет тебя! Может быть, и этот вепрь послан Ею в наказание людям... - Успокойся, моя лисичка, - Левкон со смехом усадил ее на кровать, сам сел рядом на полу, держа девушку за руки. - Если Артемида и послала вепря, то, без сомнения, для того, чтобы хелленским героям можно было себя проявить в стоящем деле! Вот увидишь, голова и шкура этой скотины скоро будут украшать Большой Зал. А когда я вернусь, попрошу отца позволить мне жениться на тебе. Тогда и Нерта тебя отпустит, никуда не денется! Он говорил вполне уверенно, не сомневаясь, что это возможно. Но девушка склонила голову, так, что не видно было ее лица, и покачала головой: - Нет, Левкон! Никогда царь Геланор не позволит тебе взять меня в жены. Ты - сын царя, для тебя найдется другая невеста, знатная и богатая. А я - дочь простого пастуха. Если бы меня не выбрали в Лунные Девы, ты бы и не посмотрел на меня никогда. И когда я стану слишком старой, чтобы танцевать с быком, меня возьмет в жены кто-нибудь из наших же или простой воин, или небогатый торговец. Я не пара тебе, сын царя! - Замолчи! - Левкон закрыл ей рот ладонью, заодно коснувшись губ девушки. - Это неважно, кем ты была раньше. Ведь теперь ты Лунная Дева, и все вы равны перед Богиней, даже моя сестра. Никто не вспоминает, что одна прежде была царевной, а другая пастушкой. Ты многому научилась в храме, и тебя будут чтить и потом, когда ты оставишь храм. Клянусь тебе Зевсом и Герой, я уговорю царя, когда вернусь из Бионта! Девушка слабо покачала головой, но не стала возражать. - Прошу тебя, Левкон, только будь осторожен! Я знаю, ты ловок и отважен, как леопард, но я все равно тревожусь. И Нерта сказала, что внутренности жертвенной лани показали тревожные знамения! Я знаю, ты должен ехать. Но прошу тебя, возвращайся скорее, и тогда... Проси о чем хочешь... - последние слова она выдохнула едва слышным шепотом. - Так значит, ты согласна! - радостно воскликнул Левкон и, уже не обращая внимания на протесты девушки, сжал ее в объятиях. - Теперь я точно знаю, что убью вепря! Я сделаю это ради тебя, моя лисичка! - Да... но потом, все потом! - прошептала, задыхаясь, девушка. - Когда вернешься, сможешь просить о чем угодно. А сейчас мне пора! Прощай, Левкон! Она поцеловала царевича и выбежала из комнаты, с неистово колотящимся сердцем, чувствуя, что, если задержится еще немного, уже не сможет выдержать и нарушит свои клятвы. Левкон же со стоном толкнул ногой один из разобранных сундуков и (что еще ему оставалось делать!) принялся дальше разбирать еще. Он чувствовал, что теперь уж точно не уснет в эту ночь. А наутро, едва поднялась над горами богиня Эос в розовом покрывале зари, Левкон с десятью спутниками на колесницах и Аэлла на своей любимой вороной кобылице Эриалэ покинули Феру.