Хроники Панема. История вторая. Прозрение Брута

*** — Вы бывали в западной части дистрикта, мистер Уиллоу? — Начал свой рассказ Брут. — Да, ездил с отцом как-то раз. Там же сплошные горы, на границе с шестым, крутые непроходимые горы. Помню, папа мне рассказывал, там ещё есть один округ, где живут самые ненормальные люди во всем Панеме. У них, вроде как, какая-то совершенно особая привилегия носить открыто нож без ножен, — устало ответил, по-прежнему измотанный сложнейшей операцией, Гней. — Это чистая правда. Этот округ находится на самой границе и называется округ Дьюри. Я оттуда родом, — с улыбкой поведал ментор. — Быть того не может! Первый раз в жизни встречаю уроженца тех мест, — встрепенулся Гней. — Так он маленький. Моих земляков совсем немного, в Олдборо людей живёт раза в три больше, чем во всем Дьюри, — ответил ментор, с кривой ухмылкой, которую люди часто принимали за презрительную, а на самом деле она была признаком определенной симпатии к собеседнику. А так, чтобы улыбаться открыто: этого вообще никто и никогда не видел. (Примечание автора: в Олдборо в то время жило примерно 29 тысяч жителей). — Всё равно очень странно. Вы — первый уроженец Дьюри, мистер Саммерс, которого я встречаю в жизни, а я знаю невероятное количество народа, минимум пятой части из которых даже и не вспомню имен, а вроде на память не жалуюсь, — предельно недоверчиво заметил Гней. — И в Академии за тридцать лет, я — второй из нашего округа. А всё дело в том, что та привилегия, про которую вы упомянули, доктор, правда.  — Ну и ну, а я думал, такого не может быть в принципе. В Олдборо за такую вольность положено пятьдесят ударов кнутом. После ста ударов ещё никто не поднимался, — вскинул брови Гней, по лицу ментора он догадался, что ментор говорит чистую правду. Но он знал от знакомых, рассказывавших про Брута, что его необычайно трудно разговорить, поэтому он хотел по максимуму воспользоваться возможностью поближе пообщаться с ментором. Брут откинулся в кресле и усмехнулся: — Вот поэтому мужчины Дьюри крайне редко его покидают. В миротворцы наших не берут. Горцы Дьюри, если что, сразу хватаются за нож. Единственная причина, чтобы горец покинул родину — кровная месть.  — Шутите? Вендетта? Так она же запрещена под страхом смерти, Капитолий в таких вещах строг и крайне суров! — повернулся к Бруту доктор Гней. Он понял, что такого необычного собеседника, еще раз ему вряд ли доведется повстречать в жизни. — А, на моей родине вендетта по-прежнему в ходу, — кратко сообщил новый знакомый Гнея. — Семь лет назад мне едва не пришлось исполнить вендетту. Когда убили моего отца. Но убийцу помощника шерифа сразу нашли. Всё-таки — представитель власти Капитолия, — с непроницаемым лицом ответил Брут. — Так значит, вы, ментор — сын полицейского из самого таинственного из округов второго, — заключил Гней. Его усталость, как рукой сняло, а в жилах побежал адреналин. Так бывало лишь тогда, когда Гней Уиллоу оперировал… — Мужчину повесили раньше, чем я добрался домой. Я сильно задержался в дороге. Зимой гряду Хиггинз невозможно преодолеть. Миротворцы в Сантерре меня не пропускали, но моего отца убили и я ударил одного миротворца ножом, — При этих его словах брови Гнея взмыли вверх, такие признания «по ходу дела», просто так, ему слышать, еще ни разу, не доводилось. За нападение на миротворцев в Панеме полагалась смертная казнь, за всю его жизнь в Олдборо нападения на патрули миротворцев не случались ни разу. А Капитолий за такое карал сурово и без снисхождения. Брут же сделал вид, что ничего не заметил и продолжил: — Я нашел одного старого знакомого, который, узнав, кто я и что я из Дьюри, согласился быть проводником и мы пошли пешком на Перевал Трех Висельников. Гней не мог ничего понять по выражению его лица, казалось, оно вообще ничего не выражало. — Перевал Трех Висельников??? Тот самый, через который еще никому не удавалось перебраться живым, — глаза доктора стали круглыми словно два блюдца. — Чушь. Осенью через него, зная Тропу Мертвеца, перебраться вполне возможно, а летом все ходят через Козлиное ущелье. Осенью, опасно конечно, но перейти перевал можно, — с некой задумчивостью ответил Брут. Понимая, какой сейчас будет вопрос, предвосхитил его, — А зимой только мы с братом Тибурцием ходили на перевал. Надо знать, как идти нельзя, ведь тогда… — он внезапно замолк, — Возможно, возвратишься от Трех Мертвецов живым. Но у меня убили отца и я не хотел ждать. Проводник, кстати, согласился только после того, как узнал, что я сын Цицерона Саммерса и что его убили. -Интересные у вас с отцом имена, ментор. Вы знаете, что они чисто капитолийские, но даже в Капитолии их носят лишь избранные, — «закинул удочку» хитрый доктор. — Моего деда звали Акрисий*. Обычное имя для нашего дистрикта. А начиная с моего отца имена в нашей семье начали давать исключительно капитолийские, — невозмутимо сказал Брут, — В честь кого дед назвал отца я точно не знаю, но меня назвали в честь товарища моего деда по взводу. Он служил в Пятом капитолийском стрелковом… (Примечание: Автор экспериментируя с именами жителей Капитолия и Второго дистрикта, изобрёл правило, что дикие горцы Дьюри называют сыновей именами богов и героев Древней Греции, граждане Второго — именами заслуженных, но всё же не Великих римлян, а Первые Семьи Капитолия, которыми принадлежит Панем, — именами Главных Героев Истории Древнего Рима). — Ничего себе, — воскликнул Гней, поняв, что он невежливо перебил собеседника, покраснел. Брут молчал, но доктор посчитал необходимым извиниться за неподобающее поведение: — Извините, мистер Саммерс, я вас перебил! — Вы извинены, сэр, — мягко ответил ментор, — Я знаю, сэр. В элитных Капитолийских частях уроженцы нашего дистрикта не служат. Но речь о темных временах. Тогда такое случалось. Он спас деду жизнь, закрыл его своим телом. При обороне восточного тоннеля. Да. Я знаю, сэр, что наши имена редкие и изысканные. Цицерон был какой-то знаменитый оратор в древности, а Брут………………………Ментор резко замолк, очень внимательно посмотрел в глаза Гнею и от такого взгляда у отнюдь не робкого десятка, врача по спине прошёлся холодок, — отец говорил мне не болтать об этом, тот древний Брут убил царя. Кажется, царь обесчестил его сестру. И тот Брут убил его. — Такие имена в нашем дистрикте разрешается давать только тем, чьи предки были побратимами коренных жителей Капитолия, Уиллоу к их числу не принадлежат, — уверенным голосом сказал Гней. — Тот парень, который спас моего деда от верной смерти, он точно был знатный капитолиец. Дед мне сам говорил как-то раз: «Солдат из знатной семьи». Брут Хаммерсли. Так его звали. — Ну, надо же! Я лично был представлен Хаммерсли. Знатнейший дом. Клодий — сенатор. Лукулл — министр обороны. Лепид — главноуправляющий Государственным казначейством. А кто-то из этого рода побратался с вашим дедом в темные времена. Так ваш отец, ментор, был полицейский, — спросил по-прежнему крайне удивленный врач и старший сын, и наследник Мэра Второго дистрикта Плавция Уиллоу. — Когда я был совсем маленьким, отец работал на каменоломне и на шахте. Ещё мы держали пятерых коз. В Карнивории, селении, где я родился. Пока папа не стал служителем закона, жили мы бедно. Дав Бруту закончить, Гней заявил изумленно: — Невероятно! Выша семья побраталась с родом Хаммерсли, но осталась очень небогатой. -«Мы бедные, но гордые» — дословные слова моего деда, — ответил с кривой ухмылкой Брут. И продолжил рассказ, — В Дьюри народ поголовно бедный и, я бы сказал, дикий. За одно неосторожное слово легко могут убить. Ножом. Вот я взял первый раз нож в руки, когда мне было всего три года. А с четырех уже не расставался с ним никогда. Да и сейчас он со мной, — И Брут вытащил из-за ворота рубахи большой финский нож в серебряных ножнах. От Гнея не укрылось то, что ножны капитолийской работы, стоимости невообразимой. На них красовался герб, но доктор не стал спрашивать: если Брут пожелает, расскажет сам. Уиллоу всегда отличались безукоризненным воспитанием. — А не боитесь открыто носить холодное оружие вне Академии, ментор? — испытующе посмотрел на Брута Гней. — Боюсь? Нет, конечно. Право носить нож имеют все мужчины в Дьюри. Рассказать историю ее появления, она необычна, доктор, — сказал Брут и вновь криво и загадочно усмешка осветила его лицо, доктор энергично кивнул в ответ, не желая прерывать интереснейший рассказ, он молчал и Брут продолжил: — В темные времена, весть, что дистрикты пошли войной против столицы, дошла до наших мест в последнюю очередь. Но когда дошла, две с половиной тысячи мужчин собрались на сход и единогласно решили идти на войну. Защищать порядок в государстве. Поголовно. Включая моего прадеда. Моему деду было шестнадцать, он был сильный и крепкий, к тому же грамотный. Дед без спросу записался в ополчение. Потом это всплыло и ему исполосовали всю спину за обман командиров. Домой не отправили. Но берегли, как могли. И отправили в часть, где служили одни капитолийцы. Так он и оказался в Пятом капитолийском. Вполне вероятно, это и спасло отцу жизнь, ополчение второго истекло кровью, а «Соколиный батальон», из горцев Дьюри потерял полторы тысячи убитыми. Гней Уиллоу догадался, что ментор этой ночью так разговорчив потому, что ему необходимо выговориться, а семья мэра славилась тем, что все Уиллоу умели слушать и гораздо лучше — умели молчать… — Ничего себе! — изумился, как никогда прежде, доктор, — Из четырех трое не вернулось, сложили головы! — Рассказанное Брутом, мало кому известные факты, во всем Панеме, поразили Гнея. Факты совершенно секретные. Гней замолчал. Мужчины пару минут не говорили ни слова. И в комнате наступила звенящая, успокаивающая нервы, умиротворяющая тишина. Брут не торопясь налил себе полную чашку очень крепкого, черно-коричневого чая и не спеша отпивал по маленькому глоточку. Ночь была в самом разгаре. Пол-третьего ночи, но никто из мужчин, которых завтра ждало много дел, не помышлял о том, чтобы закончить разговор. А сын Плавция понял, что оказался в нужное время и в нужном месте, и вспомнил отцовский завет: «Сын! Мы — Уиллоу! Наш девиз «Быть, а не казаться». На нас всегда будут смотреть. Все! Помни об этом!». Молчание нарушил именно сын Мэра Плавция: — Мне рассказывал мой отец, в темные временя ему было десять лет. Мой дед, Домиций служил саперным капитаном. Именно он командовал подрывниками, которые должны были взорвать Восточный тоннель, ведущий в Капитолий. Если в тоннель ворвутся мятежники. Дед рассказывал отцу, что когда последняя атака мятежников была отбита, саперы пошли вслед за нашими войсками. Когда они нагнали 1-й волонтерский*, они увидели, то что от него осталось, а осталась только половина солдат. Убит был каждый второй. Но ваши земляки, ментор, понесли самые большие потери во всей Армии, верной Капитолию, — закончил Гней и голос его звучал тихо и немного торжественно. Обычно так бывало, когда он приходил на похороны детей, которых ему не удавалось спасти. Такое крайне редко, но случалось. (Примечание автора: * Первый волонтерский — Гней знает, что Бруту прекрасно известно, о чем речь, я же поясню: 1-й Волонтёрский полк второго дистрикта числ. 3000 чел. Встал на пути армии двенадцати дистриктов и не пропустил их в два тоннеля, ведущие в капитолийскую долину, Восточный и Северный. Стоял насмерть. Но не отступил ни на дюйм. Из 3000 волонтеров в живых осталось менее 1400. А попытка мятежников прорваться через очень высокие горы, кольцом опоясывающие Капитолий, заранее была обречена, об этом пишет сама С. Коллинз). — Вот за эту пролитую кровь мужчинам округа Капитолий даровал вечную привилегию носить нож на теле и никогда его не снимать, — мрачно заметил ментор. Кроме того, волонтеры Дьюри первыми вступили в Олдборо и выбили оттуда мятежников, — Брут замолчал и несколько погодя добавил: — наши ворвались первыми и под градом пуль ворвались в тюрьму, где мятежники уже начали казнь капитолийских пленных. Третий взвод полёг полностью, но четыре сотни пленных капитолийцев остались в живых. И их матери получили своих сыновей обратно. А наши получили гробы……Мой прадед, Беллерофонт Саммерс погиб в седьмом дистрикте, Селевк, его зять, муж бабушки Клавдии, погиб у Северного туннеля, у брата деда, Помпилия, было трое сыновей и никто не вернулся живым…. И он замолчал надолго, и на его каменном лице лишь дернулась левая скула. Но Гней был врачом и неплохим психологом. Он не позволил ментору «захлопнуть раковину» и спросил про самого любимого для него человека — мать: — Брут, скажите, а кто была ваша мать? — он благоразумно выдержал паузу в две минуты. И высокий лоб ментора, покрывшийся глубокими морщинами, внезапно разгладился, а губы вновь изогнулись в кривоватой усмешке, настроение его резко поднялось и он вновь начал рассказывать: — Она родом из этого города. И мой отец тоже родился здесь, — поведал доктору самый его странный, за всю его жизнь, собеседник. — Она родилась в Олдборо? — пришло время Гнею удивляться. Вновь. — Да, мама родилась тут. Не в центре, в «каменном поселке»*. (Прим. КП — это предместье Олдборо, названо по имени т.н. «Каменного города», очень старых катакомб-каменоломен. А также место, где с очень давних времен располагался Государственный архив Дистрикта Два (и всего Панема). А поселок, дома в которых были сделаны из этого камня, называли «каменным поселком». Но всё началось с бабушки. Ее дед встретил во время освобождения Олдборо. Он спас ее от насильника. Ну, солдата мятежников. Очень красивая история, мистер Уиллоу. Он и капитолийцы ворвались на окраины, когда наши, горцы, штурмовали тюрьму и центр города. Зашли с тыла. Хитрецы-капитолийцы. Наши не додумались бы. Стратегия? Такого слова наши не знали. Я узнал, что врагу надо бить в его слабое место, только в Академии. Солдаты ворвались на окраины посёлка, мятежники не ожидали, были застигнуты врасплох. Дело как было: мой дед и еще двое парней огородами пробирались к улице, с тыла заходили. Тихо, чтобы враг ничего не заметил. И вдруг они услышали, как во дворе кто-то кричит. Девушка или женщина. Пошли на этот звук и наткнулись на солдата, который пытался изнасиловать девчонку. Маме было столько же, сколько отцу. Шестнадцать. Солдат оказался смышленым: увидал капитолийцев и местного и, бросив маму, побежал на улицу. Он знал, в Капитолии за попытку изнасилования, в Темные времена, полагалась смерть. Нравы тогда в Капитолии были суровые и чистые. Не то, что сейчас. И Брут замолк (он понял, что заговорил на «запретную» тему, говорить про Капитолий нужно только хорошо или никак. Это в Олдборо было известно абсолютно всем). Он испытующе поглядел Гнею в лицо, но затем продолжил рассказ. Он знал, с кем говорит. Бояться Бруту было нечего, пусть даже он уничижительно отозвался бы хоть, о Кориолане Сноу! И затем он продолжил: — Однополчане деда были старше и сильнее, к тому же они были капитолийцы и они бросились вперёд, за убегающим насильником, а отцу приказали присмотреть за девчонкой и дождаться прихода ее родителей. Ну, моей будущей бабушки. Она была жутко перепугана, капитолийцев она испугалась не меньше, чем мятежников — они с виду сильно отличались от наших, закованы в серебряную броню, которая была скрыта под плащами для маскировки. Она никогда капитолийцев не видела и очень испугалась, но увидела дедушку, одетого как все солдаты второго дистрикта, в темную одежду, ей стало не так страшно. Дед расспросил ее, что здесь происходит. Она ему рассказала, что отец и братья в ополчении, деда арестовали мятежники, а сегодня пришли и арестовали маму….Она расплакалась, он, желая ее успокоить, начал развлекать ее рассказами о горной стране, где из-за гор редко увидишь солнце, а реках вода студеная как лёд, но прозрачная как слеза младенца и она перестала плакать. Дед, вообще был мастер рассказывать. Как мне рассказывал отец, когда бабушка первый раз улыбнулась деду, он пропал. Она принесла ему молока и сказала, что ее зовут Лутация, семья ее не богатая, ее отец белит дома и выращивает фрукты и что она очень боится пришлых мужчин, а он совсем нестрашный и похож на ее брата Тиберия и неловко так, по-детски улыбнулась. Так они сидели на заднем дворе, а вечером возвратился из тюрьмы мой прапрадед Кадм. Расспросив деда, кто он и откуда родом, Кадм сказал, что он ему понравился и разрешил прийти в гости после окончания войны, крепко обнял на прощание и подарил отцу оберег — фигурку лошади выточенную из камня. А на следующий год они сыграли свадьбу… — Так значит, семья вашей бабки родом из «каменного посёлка». Уиллоу когда-то тоже жили там, когда мой дед был молодым, — с улыбкой сказал Гней.  — И семья бабушки, Стивенсы и семья мамы, — ответил с, казалось, совершенно беспристрастным выражением лица, ментор Брут, — все они отсюда родом. Это я родился в Карнивории. Дед продолжил служить в Пятом Капитолийском. Командование в Капитолии после того, как волонтеры второго понесли ужасающие потери, издало строгий приказ беречь наших, в особенности молодняк. Капитолийцы чувствовали, что они обязаны своим спасением павшим горцам и старались выразить свою благодарность, как могли. Каждый капитолийский солдат. Офицер. Генерал. Поэтому деда перевели в тыл и на передовой он больше ни разу не был. Что, разумеется, его невероятно обидело. Деда сделали помощником полкового писаря. У которого была ученая степень магистра философии. Марий Браунлоу. Так его звали. Он стал учить деда. А Акрисий был смышленый парень, как и все Саммерсы. Потом дед передал «мариеву премудрость» отцу, а отец научил нас с братом. А когда я оказался в Капитолии, многие говорили мне с удивлением, что выговор у меня наполовину капитолийский и часто в разговоре принимали меня за уроженца Капитолия. И в столице я никогда бы не потерялся, даже если бы захотел. Отец с детства мне рассказывал, как устроен Капитолий. Какие улицы куда ведут, в каких домах и какие семьи живут. — У меня вопрос, мистер Саммерс, — обратился к Бруту Гней, — А Хаммерсли как-нибудь поддерживали отношения с вашей семьей? — Да, — ответил Брут, — Это было, когда я только начинал учился в Академии Ромула. Ко мне подошел директор Академии и представил капитолийскому маршалу. Лукулл Хаммерсли, вы про него упоминали, сэр. Он спросил, не сын ли я Цицерона Саммерса и, узнав, что я его сын, крепко меня обнял и сказал: — Наша семья навеки стала единым целым с вашей. Но твой дед, Брут, слишком гордый человек, он запретил мне раньше времени помогать тебе. Но уговор был таков, «пока мой внук не покинет Дьюри». Но ты здесь и я, твой кровный дед, беру на себя расходы на твое обучение в Академии. А на каникулах приезжай, Брут, в Капитолий. Дом Хаммерсли — это и твой дом, — Но побывал я в нем лишь, когда стал Победителем, с непроницаемым лицом закончил Брут. — Вы, мистер Саммерс, упоминали, что ваш отец был убит. Я вспомнил, как Мэр, узнав, что в его дистрикте убит помощник шерифа, пришёл в ярость, он в моем присутствии звонил в Капитолий в Министерство полиции и добился, чтобы столица не мешала расследованию. «Не суйте свой длинный нос. Мы сами найдем и накажем виновного!». Я редко видел отца в таком состоянии, — в задумчивости сказал Гней. — Меня вызвали в мэрию и сразу провели в кабинет Мэра. Плавций Уиллоу был очень раздражён. Именно мэр сообщил мне о случившемся: — Брут! — обратился он ко мне и подал мне свою руку, — Мужайся, твой отец убит сегодня утром. Его тело нашёл шериф. Я клянусь тебе, мой мальчик, мы покараем мерзавца. — Я же, — продолжил ментор, — хотел было рассказать Мэру об обычае, который у меня дома — закон. Кровной мести. Но Мэр всё знал и сказал мне: — Знаю, Брут. Поезжай домой. Я договорюсь с ректором (прим. Академии) и с командованием мироворцев, тебя пропустят на любом посту. Таков мой приказ. Но у меня просьба к тебе. — Да, сэр, ответил я. — Сейчас зима, — продолжил Мэр, — Горы непроходимы, но ты из Дьюри, но всё равно, исполни мою просьбу, мой мальчик. Доберись до Карнивории живым. Твоя семья не должна потерять сразу двоих, обещай мне быть осмотрительным. — И я поклялся мэру, — закончил Брут. И именно эта клятва сдерживала в те сутки мой гнев. А он был самым яростным и нетерпимым, за всю мою жизнь. Я, догадался, кто убил отца здесь, в Олдборо. Его звали Гефест Майерс, он был кузнец*, ковал для всего посёлка железные гвозди. Когда мне было восемь, отец стал работать в полиции, я трижды был свидетелем, как Гефест дерзко говорил с моим отцом. Такого никто не мог себе позволить. Кажется, они выросли вместе. Но когда кузнец говорил моему отцу «Мистер Саммерс», мой отец становился белым. А потом я начал замечать, мне ещё не исполнилось девять, как на меня начали коситься соседи. Я спиной почувствовал к себе ненависть. Пока отец не стал помощником шерифа, такого не было. Я поделился с отцом и он сказал мне: — С самого детства, сын, я мечтал, чтобы мы, горцы Дьюри, перестали считаться дикарями. Это позор, Брут, что так говорят о горцах. И я жизнь свою отдам, чтобы этого больше не было! — мой отец весь побагровел от гнева. А через пару дней, когда я шёл из школы во дворец правосудия, к отцу, меня назвал «капитолийцем» сын охотника Актеона. Я забыл, как его звали, Герион, кажется… — Брут наморщил лоб, затем же продолжил рассказывать затаившему дыхание Гнею, — я, само собой, бросился на него с кулаками, я подбил ему глаз, он подсечкой сбил меня с ног и навалился сверху, но затем наступила тишина и он слез с меня: над нами стоял сам шериф Дьюри, мистер Драконт Линч! Шериф Дьюри — суровый человек. А рядом стоял, еле сдерживая ярость мой отец, Цицерон Саммерс. Шериф наложил штраф в 25 долларов на Актеона, за нападение его сына на сына служителя Закона. Недавно я был сыном каменотёса и шахтера, а ныне, смельчак, кто поднимал на меня руку, рисковал жестоко. И не только деньгами… — Так будет с каждым, кто посмеет нарушить закон в Корнивории! — негромко проговорил шериф. Поднять руку на сына служителя закона, это значит поднять руку на Закон! Ответом была тишина и именно меня она жутко перепугала, у меня впервые появился страх за отца. Не за себя, а за него. Мы пошли во дворец правосудия, он хоть и маленький у нас в Дьюри, но сделан из камня. Единственный в Карнивории. Все остальное из дерева. Я же говорил, Дьюри — самый бедный округ во Втором. И самый опасный во всем Панеме. А мой отец бросил Дьюри вызов. Шериф мистер Линч отвёл меня в свой кабинет, он хотел «сказать мне пару слов»: — Брут! Капитолий платит очень большие деньги мне за то, чтобы я следил за порядком. И твой отец встал рядом со мной. Я долго добивался, чтобы Цицерон Саммерс стал моим помощником. Потому, что мне не найти более верного, более непреклонного соратника. Ведь нет в Дьюри человека, который чтит Закон, также свято, как он. Но вся беда, Брут, в том, что горцам неведомо такое чувство, как смирение. Они не умеют относиться к Закону уважительно. Поэтому, Брут нам приходится служить Десницей Возмездия! — эти слова произнёс шериф. И я понял, мистер Уиллоу, что за дело, которое защищает мой отец, буду драться и я. За закон и справедливый порядок. Ведь порядок не может быть несправедливым. Так считал мой отец. Да, мистер Уиллоу, мой отец был жесток и непреклонен. Он никогда и никому не повторял ничего дважды. Он был неумолим. Но, знаете, сэр, не то, что мы стали богатыми, делало отца неподкупным. Нет, Если бы Капитолий платил меньше денег, отец остался бы таким же, каким он был. «Законник» — так называли его в Карнивории. Одни — со страхом, некоторые с уважением, но большинство — с ненавистью. Отцовский закон оказался горцам не по нраву. А мой отец не умел меняться… Гефест Майерс убил моего отца. Я это знал. После того, как его сын, Дионис отважно сказал мне в глаза, что мой отец несправедливо наказал Гефеста, его отца. Двадцать ударов плетью. За невыплаченный штраф в 5 жалких долларов. Который отец же и наложил за выпас коз Гефеста на пастбище, которое считалось собственностью дистрикта. Я сам напал на него и стал его бить. Мы дрались честно, но он был младше и слабее меня, и силы наши не были равными, но он одержал надо мною вверх, Гней! Почти одержал. А потом я схватил кочергу и проломил ею ему череп. Гнев взял верх и я искалечил Диониса. Он никогда не смог помогать отцу в кузне. И вина в этом моя. Чтобы там не говорил мне отец… Ментор замолк и в полнейшей тишине допил остывший уже чай. И Гней понял, что Ментору Бруту невыносимо было держать это в себе. Он считал себя виновным в гибели своего отца. И в том, что тот мальчик стал калекой. Бруту надо было кому-то рассказать: снять с души грех и судьба сделала этим человеком Гнея Уиллоу. Гней не стал ничего говорить: всё и так было понятно. И он смотрел с грустью на самого сильного человека в Панеме. Который испытывал в жизни в первый раз незнакомое чувство. Имя которому — раскаяние. Религия в Панеме была под запретом, но в тот день доктору Гнею довелось оказаться на месте священника. Ведь Брут не просто пил с ним чай, после того, как он спас жизнь одной их учениц Академии. В которую, Брут поступил именно из-за и после того, как искалечил мальчика Диониса. Его отец не хотел, чтобы Гефест свершил вендетту за своего сына над его, Цицерона, сыном. И Брут отправился в Олдборо. В Академию имени Ромула. И в ту ночь Брут Саммерс исповедался в своем смертном грехе Гнею Уиллоу. Примечание: как всегда, автор наделил героев именами «с подтекстом», но подумал, что читатель, заинтересовавшись, должен иметь право самостоятельно найти, в честь какого персонажа древне-греческих мифов и истории Древнего Рима назван тот или иной герой. Необходимо лишь указать вот что: имя Шерифа округа Дьюри связано с понятиями «Драконовские меры» и «суд Линча».А место рождения Брута: Карнивория связано с латинским словом Carnivora — «поедающие мясо», так называют хищных млекопитающих.