Ноты судьбы

С Ичиго Куросаки были сняты все обвинения. Делу не придали огласки, слишком уж щекотливые обстоятельства раскрылись в его ходе. Некрологи коротко сообщили о скоропостижной смерти выдающегося государственного деятеля, одного из самых компетентных и самоотверженных слуг императора – советника по военным вопросам Айзена Соуске. Там же говорилось, что вместе с ним в результате несчастного случая скончалась его дочь. О том, что она была невестой князя Кучики в прессе не упоминалось – репортеры предпочитали не упоминать это имя, слишком уж пугающие легенды ходили про манеру князя оберегать свою репутацию. Кучики Бьякуя выжил после страшного нападения Айзена. Прибывший в его дом военный отряд обнаружил князя лежащим без сознания у ступеней мраморной лестницы. Доктора больше суток боролись за его жизнь и одержали победу. Однако тяжелейшие ранения, а также полученные в результате падения тяжелые переломы требовали длительного времени для восстановления, и прогноз был неутешительный. Хисане было известно больше, чем обывателям – подписчикам газет. Рукия, которая не однажды пробиралась в поместье Кучики, собирая информацию по делу своего жениха, конечно же не преминула сделать это еще раз ради не находившей себе места сестры. Князь почти все время проводил в своих покоях, мало кого принимал и, казалось, хотел, чтоб все о нем забыли. Хисана, набравшись смелости, сама поехала к нему, но даже не впустивший ее на порог дома дворецкий сухо сообщил, что князь отдыхает, и беспокоить его не велено. После этого Хисана вернулась домой совсем убитая. Она не знала, что думать, и в конце концов пришла к выводу, что Бьякуя не может ей простить того, что она отказалась от него, пусть и ради родной сестры. Приготовления к свадьбе Рукии и Ичиго шли полным ходом, и девушка старалась с головой уйти в напряженные хлопоты, заполняла каждую минуту дня делами, но по ночам сходила с ума, вновь и вновь погружаясь в короткий тревожный сон и просыпаясь в слезах, в который раз увидев во сне Бьякую. Во сне он говорил ей, что любит, просил не оставлять его. Она сама стала верить, что предала свою любовь, совершила немыслимо тяжкий грех, которому нет прощения. Старалась быть ровной и дружелюбной с близкими и не думать о постигшем ее горе, но Рукия, Мияко и братья Куросаки замирали, видя ее вымученную улыбку. И однажды Ичиго не выдержал. Выскочил из дома, поймал извозчика и через несколько минут уже взбегал по ступеням крыльца княжеского особняка. Дворецкий не успел договорить уже ставшую ему привычной фразу о том, что его светлость никого не принимает, – молодой человек оттолкнул его и вихрем промчался по лестнице на второй этаж. Не обращая внимания на изумленную прислугу, столпившуюся в холле, Куросаки прошел по коридору, распахивая все двери подряд. – Где ты прячешься? – орал он. Пока не получил холодный бесстрастный ответ, донесшийся из очередной комнаты. – Я не прячусь. Ичиго вошел. Тяжелые шторы не давали проникнуть в комнату светы. Огромное помещение с высокими потолками казалось затхлым склепом. Куросаки не сразу понял, что на одном из диванов сидит мужчина. Прежде он никогда не видел Кучики. –Кучики Бьякуя? – С кем имею честь? – Куросаки Ичиго. – А! Это тебя все спасали, – проговорил Кучики и отвернулся, как будто ему было неинтересно. Однако Куросаки не так просто было сбить с толку равнодушным тоном. – Если ты не прячешься, то почему не хочешь увидеться с Хисаной? Прошло два месяца, ты так и не приехал к ней. Или ты не считаешь, что вам есть что обсудить? – Хисана… она не уехала? – Разумеется, нет. Она любит тебя. Мужчина помолчал. Затем не торопясь взял со столика у дивана сигару и закурил. Казалось, его занимают лишь кольца дыма, струящегося от мерцающего в темноте кончика сигары. – И ты ничего не скажешь? – А что ты ожидаешь услышать, Куросаки Ичиго? Тебя оправдали? Ты готовишься к свадьбе с Рукией? – Да, все так. – Желаю счастья, – сказал Кучики, как будто аудиенция окончена. Однако Ичиго не привык останавливаться перед препятствиями и не испытывал трепета перед грозным аристократом. Он пересек комнату и подошел прямо к Бьякуе. Тот даже не повернул голову в его сторону. Тогда Ичиго ударом ноги опрокинул стоящий у дивана столик. Грохот посуды и звон серебра взорвали гнетущую тишину помещения, но не произвели никакого впечатления на Бьякую, тот продолжал так же невозмутимо курить. – Ты просто трус, Кучики Бьякуя, – в бешенстве произнес Куросаки. Рукия, пересказывая события, происходившие во время его ареста, говорила о том, как князь Кучики и Хисана любили друг друга, но отказались от своего счастья ради спасения Ичиго. Однако теперь все препятствия, разделявшие их, остались в прошлом. Он своими глазами наблюдал страдания старшей сестры своей невесты. А князю все равно? Что это – гордость или ветреность? Если он разлюбил, неужели не хватает мужества сообщить об этом? Кучики наконец повернул голову. – Не вмешивайся не в свое дело. Ичиго ничего не осталось, как покинуть помещение. Прошло совсем немного времени, слуги лишь успели поставить стол на место и убрать осколки, когда Куросаки повторно ворвался в покои князя и втащил туда за руку бледную Хисану. – Ей ты не можешь сказать, что это не ее дело! – отрывисто произнес он и вышел, хлопнув дверью. Девушка всматривалась в едва различимый силуэт лежащего на диване мужчины. На этот раз Бьякуя повернул голову и смотрел на гостью, но во взгляде его было что-то до того непонятное, что Кагуа не решалась заговорить. – Зачем ты пришла? – бесцветным тоном поинтересовался Кучики. – Меня привел Ичиго, – осторожно ответила девушка. Бьякуя усмехнулся и отвернул голову. – Постучи в дверь и попроси его отвезти тебя обратно. Хисана уже давно для себя решила, что если бы Бьякуя хотел, то нашел бы возможность с ней встретиться. И если нет, то о чем им говорить? Но все-таки, в последний раз она хотела посмотреть ему в глаза, запомнить его на всю оставшуюся жизнь. Девушка подошла ближе… и вдруг заметила трость, прислоненную к спинке дивана. – Бьякуя, что это? – она сделала еще несколько шагов к нему. Кучики нахмурился. Проклятая беспомощность. Слуги помогают ему передвигаться, одной трости недостаточно. И каждый шаг причиняет боль, и сколько дней ни проходит, эта боль не становится меньше. Но мучительнее боли унижение. Унижение оттого, что он не владеет своим телом. Что не может как раньше свободно распоряжаться собой. Что он калека, постоянно нуждающийся в пригляде, что в любой мелочи зависит от посторонней помощи. Что не может даже привстать, чтоб задвинуть эту проклятую палку подальше за диван… Ладно, надо сказать ей все, и пусть оставит его в покое. – Множественные переломы. Позвоночник, нога… Еще несколько месяцев мне придется провести прикованным к постели. – А потом? Что говорят врачи? – Ничего. Если я и встану, то до конца дней буду ходить с тростью. Хисане стала ясна причина, по которой Бьякуя не хотел ее видеть. Его слова о любви не были обманом. Но для человека его силы и гордости внезапная беспомощность – страшное испытание. Он боится показаться другим в таком виде, боится причинить им хлопоты и еще боится, что их участие будет вызвано жалостью. Он все-таки безумный, невероятный гордец. И идеалист. И самое страшное – переубедить его невозможно. Чем сильнее он любит, тем больше будет бояться, что ответное чувство – всего лишь притворство, что он в тягость, и лишь из жалости она рядом с ним… Хисана смотрела в любимое лицо, чуть изменившееся, с сильнее обозначившимися скулами и углубившейся складкой между бровей. Если бы у нее было время подумать! Но его нет. От того, что она сейчас скажет, зависит все. У нее лишь одна попытка, чтоб защитить себя и Бьякую… от его гордости. – Я ждала, что ты приедешь ко мне, а ты не мог. –Прошу прощения, – отчужденно произнес Кучики. – Зачем просить прощения, если не чувствуешь себя виноватым? Но ты мог попросить меня приехать. Раньше, когда тебе это было нужно, ты находил способ. Бьякуя почувствовал, как в нем закипает раздражение. Он отчетливо осознавал, что не прав, и от этого злился еще больше. Но где-то в глубине души он ощущал спасительную силу этого неправедного гнева, потому что лучше он, чем страшная боль от предчувствия, что он сейчас сам все испортит. Испортит не для нее – Хисана простит, но он сам себе не простит тех слов, которые ей скажет. А потому – лучше произнести их быстрее. – Когда было нужно – находил, - ответил Бьякуя, сделав ударение на первой части фразы. Он не воспользуется клятвой верности, данной ему когда-то, почти в другой жизни. И не позволит ей из чувства долга и благодарности за спасение сестры снова пожертвовать собой. В том, что Хисана на это способна, он уже убедился. А Хисана чувствовала себя так, будто идет по минному полю. Каждое слово решало ее судьбу и судьбу любимого человека, который, похоже, вознамерился сделать все, чтоб им не быть вместе. И она должна была собрать в кулак всю свою силу, всю решимость и деликатность, чтоб устоять против ледяной стужи в его голосе… а ведь она тоже измучена и ей тоже больно. Хисана вдруг поняла, что не знает, что делать. До Бьякуи не достучаться, уловки он разгадает, жалости не потерпит. Вся его железная выдержка и умение лавировать в словесных потоках сейчас играют против них. А она знала, все равно знала, что где-то на самом дне этой гордой души его сердце кричит от боли и умоляет ее не сдаваться и найти самые нужные, единственно возможные и практически не существующие слова, чтоб заставить его поверить. Только как это сделать, если он не дает ей ни единого шанса, ни единой зацепки? Она подошла к окну, обессилено оперлась на подоконник. «Это уже почти отступление, - вдруг отчетливо поняла девушка. – Мне не хватит духу просто выйти из комнаты, но я уже понимаю, что бессильна что-либо сделать. И эти шаги в пространстве, хоть и не ведут прочь, но уже отмеряют начало пути, по которому я уйду от него.» На нее навалилась страшная усталость, горло сжало, хотелось плакать, но она не позволила себе поддаться слабости. И вдруг из ее уст сами собой полились слова. Настрадавшееся сердце не выдержало и выплескивало накопившееся, все, что она не осмеливалась сказать даже себе, а теперь произносила, уже не задумываясь о том, как будет воспринята ее откровенность. –Хочешь убедить меня, что не хочешь видеть? Можешь. Мне так больно, что через некоторое время я совсем утрачу разум и начну верить во что угодно – в то, что ты не любишь, никогда не любил, что мы чужие друг другу, и вообще я сошла с ума и тебя придумала. А ты останешься здесь, отгородишься от мира, от людей, будешь каждый день просыпаться и ненавидеть свое одиночество, и жалеть, что прогнал меня, но никогда не признаешься себе в этом. Ты всегда был гордым. Я тысячу раз повторю тебе, что люблю и хочу быть с тобой, а ты найдешь тысячу поводов считать мои слова продиктованными жалостью или благодарностью. Я могу расплакаться и разжалобить тебя, а через неделю ты начнешь во мне сомневаться. Любой мой ход будет предугадан и предупрежден, я проиграла. Наверно, я не должна была тебя оставлять даже ради сестры. Наверно, я заслужила все это. Ты мне не доверяешь. Хотя в глубине души знаешь, что я по-прежнему тебя люблю, ведь знаешь же. Хочешь ты этого или нет, ты чувствуешь и понимаешь логику моих поступков и мыслей, так же, как я – твоих. А может, я ошибаюсь, и после всего, что тебе выпало, я стала тебе безразлична, и ты только ждешь, когда же я договорю и перестану обременять тебя своим присутствием. Но, впрочем, какая разница, в чем причина – итог один: ты не хочешь меня видеть. Хисана опустила голову и направилась к дверям. Она почти физически чувствовала, как рвутся нити последней безумной надежды, связывающие ее с Бьякуей, и знала, что потом будет укорять себя за то, что чего-то не сказала, не поняла, не угадала. Только она уже не могла здесь оставаться. И у ее сил есть предел. А Кучики смотрел ей вслед и заставлял себя молчать. Потерпеть еще чуть-чуть – и она уйдет, обиженная, и больше никогда не вернется. Он ведь хочет именно этого. Он много недель провел взаперти, между болевыми приступами и сводящими с ума часами тишины и одиночества, он где-то в глубине души ждал ее, но она все не приходила, и постепенно в его душе росла обида на судьбу, и он решил, что лучше быть одному и ни на что не надеяться, чем вот так безнадежно ждать неизвестно чего. Хисана во всем права, но она встретит еще свое счастье, зачем ей тратить свою жизнь на заботу о немощном калеке? А он… он сможет выжить без нее… без ее ласковых рук и любящих глаз… без голоса, мягкие интонации которого делают самые простые слова волнующими… без ее сердца, которое знает его так, как он сам себя не знает разумом… Без нее, простое присутствие которой преображает для него все вокруг и наполняет смыслом его тоскливое бессмысленное существование. Ведь стоило ей только прийти, и он почувствовал, что вся его гордость – лишь защита от тоски по ней. Голос Бьякуи остановил девушку почти у двери. – Подожди, Хисана, – почти против воли произнес он и протянул ей руку. Девушка обернулась, затем подошла и приняла ее в свои ладони. Они сжали пальцы друг друга, и это было первое сближение, еще не оформленное в слова, но выразившее желание удержать. Затем Хисана осторожно присела рядом с Бьякуей. Он действительно не мог встать, но обнял ее, и несколько минут она просто слушала его сердце, а он гладил ее волосы дрожащей рукой. Он вдруг понял, сколько страданий ей причинил, и не находил слов, чтоб вымолить у нее прощение. А Хисана осторожно отвела с лица Бьякуи упавшие пряди волос и поцеловала, медленно, очень нежно – губы, глаза, виски, лоб, и когда она вновь вернулась к его губам, он ответил ей, уже не сдерживая страсти. И слова стали не нужны.