На привязи

      Всю ночь Бейли не смыкает глаз; это сложно — спать, зная что через дорогу на гнилом линолеуме прикорнула смерть, а сторож её — Джеймс.       Веки опухают, нависая над красными прожилками, раскинувшимися паутинкой у зрачков. Тело требует сна и покоя, оно истощено и молит о пощаде, но Финсток и не смотрит в сторону кровати.       Она усаживается возле окна, ставит на подоконник ноутбук и приоткрывает окно. Ночной морозец щиплет щёки и гонит усталость, и организм уже не знает, чего хочет больше — отдохнуть или остаться в тепле.       Дыхание города охлаждает горячие точки на рёбрах — последствия объятий Джеймса, и Бейли чувствует щемящую нежность к Бейкон-Хиллс.       Она не любит этот город, более того — не полюбит никогда, но предстоящее расставание заставляет грустить. Сниматься с места ей не по душе, даже если место это неприятное.       Сан-Хосе с ласковым неодобрением взирает на неё со страницы браузера, и зов отчего дома настолько силён, что на несколько минут Бейли практически убеждает себя, что и в самом деле туда уедет. И мерцающая в руках банковская карта, и электронный билет, — всё говорит о том, что скоро она будет дома.       В этом есть какая-то ирония — то, что действительность не такова. Мир словно научился врать Бейли в ответ на её ложь миру.       На часах — четыре утра. Дверь соседнего дома открывается, и Джеймс вываливается наружу, заспанный и взъерошенный. Он ступает по лужайке босыми ногами, не замечая ни стылой земли, ни замершей улицы; на нём нет ни куртки, ни пуловера. И вещей при нём тоже нет.       Бейли привстаёт со стула, чтобы лучше его видеть. Ей всегда нравилось смотреть, как он уходит, как исчезает вдали, отрешённый от мирских дел, ни с чем не связанный, никем не запомненный.       Куда он шёл и куда стремился — вопросы, ответы на которые не важны. Зная его цель, Финсток не знает, как и когда он её достигнет.       В этот раз узнать это важно.       Джеймс Скотт растворяется в утреннем тумане. И Бейли, много лет желающая избавиться от него, улыбается. Теперь не он следует за ней неотступной тенью, а она шагает по его следам.       Девушка опускается обратно и глядит на фотографию Сан-Хосе. Она не сможет увидеть дом так скоро, как ей бы хотелось, но сейчас, запечатлев в памяти удаляющийся силуэт Джеймса, Бейли думает, что, когда в следующий раз у неё в руках будет билет, она обязательно им воспользуется.

***

      Бобби зол. Так зол, что хоть Бейли и мила, и на кухне пахнет горячим завтраком, он тут же будит свою команду гневными звонками, заканчивая примерно так: «Немедленно вставай, Гринберг, и не забудь удалить мой номер! Его у тебя точно быть не должно!».       Бейли сидит тихо, недоумевая, зачем дяде понадобилось гонять команду, если в этом году игр не запланировано, но не влезает. Ей понятно, что Бобби раздосадован и сбит с толку предъявленным ему электронным билетом в Сан-Хосе.       Она дёргается только тогда, когда Бобби швыряет телефон на стол. В этом движении — обессиленном и покинутом — всё то, что мужчина скрывает за злостью.       — Перестань, — говорит она тогда. — Пожалуйста, перестань на меня сердиться.       Бейли подходит к дяде и утыкается носом ему в грудь, как делала в детстве. Разбитая ваза прощалась с лёгкостью, но могло ли так быть с сердцем?       Она ненавидит себя за это; ненавидит, что он, такой странный, смешной и самый верный, вынужден быть одиноким. Неужели всегда так будет — те, кого он любит и кто любит его, будут его оставлять? Сначала Патриция, теперь Бейли. И неужели он всегда будет ждать их назад и винить всех кругом; кого угодно, но не их?       — Могла бы и раньше сказать, — бубнит Бобби и похлопывает её по спине: — А со школой что прикажешь делать? У тебя выпускной год, между прочим.       — Я не могла заснуть сегодня, — шепчет девушка, словно дело лишь в этом. — Не думала, что будет так трудно сюда вернуться.       Ложь. Продолжай лгать, Бейли, притворяйся, что ты — всё ещё ты, что Джеймс не изменил тебя, а Наоми не открыла на это глаза. Лги.       — Я хочу повидать родителей. Хочу немного прийти в себя и забыть всё, что произошло, — просит она. — Это всего на несколько дней. Я скоро вернусь.       — Мы можем переехать в другой дом.       — Ну да, в крепость без окон и без дверей. А зайти туда можно будет по невидимым ступенькам, расположение которых будет известно только нам, — смеётся Бейли, хотя ей вовсе не смешно.       Ей горько. Горько потому, что нельзя сказать правду; горько потому, что Бобби настолько любит её, что принимает тупое оправдание «на меня напала бешеная собака в этом самом доме».       «Если всё получится, — клянётся она самой себе. — Я соглашусь учиться играть в лакросс, даже если покалечу всю его команду».       — К тому же, — продолжает Бейли, ведь если остановиться, она, чего доброго, останется. Плюнет на всё и останется. — Ты сам рассказал родителям о случившемся. Они теперь не успокоятся, пока не проверят целостность всех моих конечностей.       Мужчина закатывает глаза, вспомнив Лукаса.       — Я отвезу тебя в аэропорт Стоктона, — в конце концов, произносит он без особой охоты.       На это у Бейли тоже готов ответ:       — Я заказала вчера такси, — ложь.       — Ночью? — удивляется Бобби.       — Ага… Они отвезут меня в Стоктон, и я полечу в Сан-Хосе. Но ты можешь забрать меня на обратном пути, потому что… если честно, я спустила на это все деньги, что присылали родители, — винится Бейли.       — Представляю, сколько с тебя содрали за то, чтобы ты могла улететь сегодня.       «Скорее, за то, чтобы я могла не улететь», — думает девушка.       — Тогда останусь дома и провожу тебя, — решает Бобби.       — Не хочу тебя разочаровывать, но ты поднял всю команду по лакроссу и велел им «сей же час принести свои ласты в школу», — Бейли улыбается и кивает на его брошенный, но продолжающий подавать сигнал телефон.       — Да что за чёрт, — ругается мужчина, но порицающий взгляд племянницы заставляет не продолжать.       Оба их телефона синхронно пищат. Девушка вынимает мобильный из кармана джинсов:       — Это мама. Я отправила ей сообщение, что приеду, — говорит она. — Спрашивает, во сколько им меня встречать.       А сама тем временем смотрит на незнакомый номер, но точно знает, что это Питер:       «Придумала?»       Почему-то мысль о том, что Хейл, где бы он ни был, сидит и печатает ей сообщения, заставляет усмехнуться. Она быстро смотрит на дядю, боясь, что её веселье только сильнее его расстроит, но тот смотрит в экран собственного телефона.       «Надеюсь, у тебя есть машина», — отвечает Бейли.       «Я заинтригован».       — Бейли, — голос дяди заставляет напрячься и снова принять оборонную позицию. Но его непонимающий взгляд обезоруживает: — Почему Патерсон пишет, что хочет всегда быть твоим провожатым? И что значит — он не против помочь и с чем-то ещё?       Звук очередного пришедшего сообщения Бейли не слышит из-за своего смеха. И почему-то лицо дяди вынуждает её смеяться громче.

***

      «Интересно, он чувствовал то же?»       Бейли выходит из дома совсем налегке. Самое тяжёлое в её арсенале — старая охотничья куртка. Словно вышла ненадолго, словно скоро вернётся.       Единственная выдающая её вещь — легковесный ноутбук в сумке наперевес.       Она не берёт почти ничего — Бобби не поймёт. Действительно, зачем ей собирать чемоданы, если она едет в собственный дом и скоро собирается вернуться?       Запирая дом дяди, она вспоминает Джеймса в предрассветных лучах. Его беззаботность, лёгкость, свободу — да, он определённо чувствовал то же, что и она сейчас.       — Бейли.       Стилински стоит внизу на подъездной дорожке, и по его лицу становится понятно, что стоит он уже давно.       — Стайлз? — она смотрит на него, удивлённая настолько, что забывает о дистанции. Девушка спускается со ступенек. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен быть в школе?       — Надо поговорить.       — Я уже говорила, что…       Что-то в его лице останавливает её. Замкнутость движений, расстояние, созданное не ею, а выдержанное им, навевает плохие мысли; и его подозрительность больше смущает, чем ранит.       — Поговорить… о чём?       Стилински медлит, оглядывая её.       Бейли всё ещё маленькая и нескладная, с оленьими глазами, спрятанными за линзами очков, только против воли Стайлз видит другое — напряжение, скрытость, всё то, что находится за внешним обликом и мимолётно проскальзывает.       Как наяву, он видит, как она бледнеет, узнав, что его отец — шериф, и спрашивает: «У кого-нибудь ещё родители работают в органах правопорядка?», и Лидия интересуется: «У тебя какие-то проблемы с законом?».       Видит, как она говорит Наоми: «Тебя не должно быть здесь».       Видит, как она отнекивается и уверяет, что на неё не напали, она просто упала на дороге.       Он видит.       — Стайлз…       — Джеймс запугивает тебя?       — Что?       Наверное, Бейли никогда не перестанет удивляться тому, что люди могут связать её с Джеймсом, что кто-то вроде Наоми или Стайлза может так просто говорить об этом.       Разве кто-то способен понять, найти ту нить, что раз за разом, за годом год ведёт её к Джеймсу?       Она не отвечает, и Стилински делает свой вывод:       — Тогда ты ему помогаешь?       Последнее слово словно пощёчина. Помощь — не то, о чём следует говорить в этом случае; помощь — это добровольная поддержка, что-то неуловимо светлое, что-то правильное.       То, что объединяло Джеймса и Бейли, походит на истязание. Джеймс давит своим сумасшествием, гнёт стержень внутри неё, ожидая, когда она сломается, когда воспрянет и скажет: «Нет!». Но она не скажет; Финсток знает: когда это случится, всему придёт конец.       Внутри неё — буря и ураган, и одновременно там холодно, будто стужа завладела её душой. Бейли молчит, не зная, как сказать, как объяснить всё Стайлзу и стереть подозрение с его лица. Лучше бы он смотрел, как прежде, с болью.       Одно сомнение накладывается на другое, и это уже не остановить. Обжёгшись один раз, Стайлз всегда будет искать в её лице ложь.       Он что-то протягивает ей, и она на автомате принимает. Не задумываясь, не понимая, что происходит. И лишь при виде фотографии всё встаёт на свои места.       — Где ты..? — во рту пересыхает.       — Похоже, ты не любишь полицию именно поэтому: в архивах всегда есть что-то интересное.       — Стайлз…       Это бессилие. Отталкивая его сама, теперь она желает говорить с ним, но Стайлз не уверен, что хочет слушать. Да и будет ли сказанное правдой? Было ли вообще что-то правдой?       На фотографии ей семнадцать, и она на месте убийства. Местность опечатана жёлтой лентой, фон засвечен фарами, в правом уголке — край чёрного пакета и виднеется форменная одежда врача. А Джеймс выглядит так, будто сейчас начнёт двигаться: правая нога выдвинута вперёд, рука замерла, заправляя прядь Бейли за ухо.       — Нападение животного. Двое свидетелей, — заученным голосом произносит Стайлз.       Бейли помнит. Она никогда не забывает.       Они могли уйти тихо, как всегда, не попадая под прицел полиции, они могли, но Джеймсу захотелось покрасоваться. А ей хотелось крикнуть: «Нет!», но она смолчала. И вот оба они уже не убийцы, а свидетели жестокого убийства чернокожего подростка бешеным псом.       В её жизни каждая третья история так заканчивается — бешеным псом. По существу, это не ложь. Только вот пёс умеет обращаться человеком.       — Я совсем тебя не знаю, — говорит Стайлз.       Бейли разлепляет сухие губы. Из всего вороха мыслей она может произнести лишь одну:       — Не думай обо мне хуже, чем я есть, — она отрывает взгляд от фотографии, и Стайлз слишком хорошо знает эти глаза, чтобы устыдить в себе желание обнять её и утешить.       — Зачем ты приехала?       Финсток качает головой. Правда не спасает и не исцеляет, так нужна ли она?       — Мы сможем помочь тебе. Я смогу.       — Помочь мне с чем? — Бейли смеётся, и Стайлз морщится. Это не её смех, не тот, каким он его знает. — Может, ты хочешь помочь мне защититься от Джеймса? Так он мне не угрожает. Я единственная, кто вообще хоть немного в безопасности рядом с ним. А может, ты хочешь помочь мне избавиться от него? Уверена, он с радостью выслушает твоего праведного альфу, а в конце они пожмут друг другу руки и расстанутся добрыми друзьями, — поток слов перебивается смехом.       Стилински и впрямь её видит. Там, за мешковатой одеждой и вечно краснеющими щеками, скрывается Бейли с фотографии; Бейли, которую создал Джеймс.       — Или ты хочешь помочь мне защитить тебя? — у неё маленький шаг, но каким-то образом ей его хватает, чтобы преодолеть расстояние между ними. — Тогда сиди тихо, — тычок пальцем в его грудь, — и не высовывайся, — второй.       Она нажимает так сильно, что Стайлзу больно.       — Больше ты ничего не можешь сделать для меня. И если хочешь, чтобы и твой святой друг остался жив, не говори ему об этом. Пусть остаётся в своей скорлупке и зубрит прописные истины. Джеймс не по вам.       — Вместе мы сможем с ним справиться.       — Ты не успел ничего узнать обо мне, а уже сделал выводы по какой-то тупой фотографии, — бросает Бейли. — И Скотт сделает то же самое. Для вас мир делится на чёрное и белое. Но иногда с хорошими людьми случается всякое дерьмо, и выйти сухим из воды не получается. Слушай, просто… — она сама себя останавливает. — Просто оставайся там, где ты сейчас, и ничего не делай.       Девушка плотнее запахивается в куртку, хотя ветра нет.       — Самое смешное, что то, что я говорю, тебе непонятно. Что бы я ни сказала, ты будешь по-прежнему убеждён, что сможешь защитить меня, но ты не можешь. Иногда, Стайлз, это так не работает.       И Стилински и впрямь не понимает. Он не понимает, почему она не хочет положиться на него и Скотта, не понимает, как так случилось, что ничего не произошло, а они уже её подвели.       Кем она была, эта девушка, которую он думал, что знает?       Стайлз хочет знать правду. Но Бейли, в отличие от него, осознаёт, что знать правду — не значит понять её. Они просто смотрят на мир по-разному.       Прежде чем уйти, оставив его со своими ранними выводами и догадками, Финсток, стесня сердце, зная, что Стайлзу это не понравится, всё же оставляет ему часть правды, которую бы он смог понять:       — Что бы ты там ни думал, в одном ты прав — мы с Джеймсом связаны. И я действительно приехала сюда вместе с ним, — она молчит, прежде чем сказать то, что Стилински слышать не хочет: — И я всегда знала, что он хочет убить Скотта, и я замешана в этом. Сначала я надеялась, что твой друг будет достаточно силён, чтобы противостоять ему, но… по правде, меня никогда не беспокоило то, что он может умереть. И до сих пор ты — единственный, кого я хочу спасти. Но он важен для тебя. Поэтому ничего не говори Скотту об этом. Забудьте о Джеймсе. Я что-нибудь придумаю. Только держитесь от этого подальше.       Удивительно, но Бейли становится легче. Стайлз вряд ли когда-нибудь поймёт её, но она хотя бы сумела сказать ему то, о чём думала; она предупредила его.       А больше Бейли ничего не может ему дать. И конкретно в этот момент, когда он говорит, что спасёт её, но винит, она даже не уверена, что хочет этого.

***

      Питер глушит мотор на обочине дороге:       — Антиок?       Серые глаза показываются из-под карты, мигом оценивают обстановку и мигают. Бейли чувствует, что мужчина еле сдерживается, чтобы не выкинуть её за шкирку из машины, но всё равно кивает:       — Антиок.       Для неё всё предельно просто: адрес, который ей дал Джексон, говорит, что путь их лежит точно в город Антиок, находящийся в округе Контра-Коста. Хейл её воодушевления не разделяет:       — И мы должны туда ехать, потому что там скрываются Джексон и Наоми, а ты дала Хеймсу их адрес и думаешь, что он поедет туда, чтобы убить Наоми, потому что… Где-то здесь я потерял смысл.       — Он Джеймс, — сухо отвечает Бейли.       Ей совсем не хочется разговаривать; она всё ещё думает о Стайлзе, о том, как он смотрел на неё. Финсток вовсе не больно, скорее тошно. Это тоже причина никому ничего не рассказывать: она боится, что и родители, и дядя, и остальные, — все будут смотреть на неё так.       Бейли не гордится собой, она делала много вещей, за которые можно презирать, но не стыдится этого. Случись всё снова — она поступила бы так же.       Но взгляд Стайлза — а он ведь ничего, ничего не знает о ней! — заставляет злиться. Почему все думают, что могут судить её? И почему это должен быть он?       Девушка отворачивается к окну, и сердце её болит. Алисия думала бы так же, как Стайлз?       — Ты скажешь, какого чёрта мы вообще делаем?       Питеру всё это надоедает. Его раздражает, что девчонка уселась в машину, ничего толком не объяснив, что они застряли на дороге и что при этом она выглядит так, словно у неё кто-то умер.       Мужчина пальцами хватает её за подбородок, вынуждая посмотреть на него. В тесноте салона они оказываются настолько близко, что бессильная злость Бейли неотделима от раздражения Питера, и на какой-то момент — краткий, но яркий — Хейл думает, что будет, если он сожмёт ладонь на её горле.       Так доверчиво, так покорно бьётся на горле жилка; и так опаслив взгляд, упрямо сжаты губы. Они созданы улыбаться, дразнить и говорить глупости. Молчание им не идёт.       Питер отстраняется, едва сохраняя спокойствие. Заводит машину, и та трогается с места.       Бейли смотрит на профиль молчащего мужчины. Он больше ничего не спрашивает и не отводит взгляда от дороги, но она видит, как побелели костяшки его пальцев, сжатых на руле. Питер Хейл зол.       Она поворачивается в его сторону, как может, оказываясь на боку, и ремень безопасности натирает кожу даже через слои одежды. В тишине, напряжённой и дикой, — почему-то именно такое слово приходит девушке на ум, — она успокаивается.       Вопросы Бейли не нравятся. У неё никогда не находится правильных ответов, как со Стайлзом.       Но сейчас образ его меркнет, и раздражённость проходит, потому что рядом с ней находится человек, который сумел не спросить. Он наверняка хочет вытрясти из неё все ответы, но молчит.       И нежность несмело стучится в сердце девушки.       — Джеймс отправился туда, я точно знаю. Я его видела.       Питер никак не реагирует, но слушает.       — Я встречалась с ним вчера и дала ему адрес. Да, он верный; и да, возможно, он действительно убьёт Наоми… и Джексона.       Бейли ожидает, что Питер среагирует так же, как Стайлз, как среагировали бы все, но он даже в лице не меняется. Едва заметная складка прорезает его лоб, мужчина о чём-то думает, но не спешит делиться.       — У нас есть только эффект неожиданности. Джеймс не должен ничего заподозрить. Поэтому я не сказала Наоми ничего конкретного, а Джексон и вовсе ни о чём не знает.       Это странно — делиться с кем-то, но Бейли нравится. Она не одна, ей следует это запомнить. Ей придётся говорить с Питером, когда она не будет того желать; придётся довериться, когда они настигнут Джеймса. Впервые девушка осознаёт это сполна. Она и Питер не могут работать вместе, не общаясь, ведь на кону стоят их жизни.       Несмотря на то, что Бейли приходится говорить правду, — часть правды, — и она знает, что совсем скоро и остальное выйдет наружу, она не боится и не хочет сопротивляться. Не с Питером.       Ей спокойно; это правильно.       Она выбирала многих людей, она искала пути и шагала дорогами непроторенными и пустыми, ведшими её в тупик. Но сейчас Бейли чувствует, что Питер — это правильно. И что бы ни случилось после, она доверяет ему.       Волк, убивший свою племянницу; оборотень, обманувший смерть; мужчина, использующий всех для достижения своей цели, — она доверяет ему, она его понимает. Но что более важно — он понимает её.       До неё доходит лишь сейчас. Может быть, Питер давно уже знает, кто она. Может, только догадывается. Его молчание — ожидание, пока Бейли всё подтвердит.       Он тоже её видит. И во взгляде его нет осуждения.       Оттого ли это, что ему плевать? Или он, как и она, нашёл в ней человека, не делящего мир только на два цвета?       Для Скотта и его стаи Питер — плохой парень, но Бейли помнит, что именно он взял её на руки у лесной дороги, что он нашёл её раненую дома и каким-то образом оказывался всегда рядом, стоило ей оступиться.       Она нуждается в нём.       Машина всё дальше от Бейкон-Хиллс. Город остаётся за горизонтом, но Бейли не ощущает, что снова потеряла своё место. Потому что её место здесь, в салоне автомобиля, с мужчиной, которому она верит.       — Питер, — зовёт его, и он кивает, но не отводит взгляда от дороги. — Я потратила все деньги на билет в Сан-Хосе к родителям, чтобы обмануть дядю.       — И что ты от меня хочешь?       Бейли улыбается. Питер смотрит на неё, и ей кажется, — на секунду, — что и он улыбается. И ей хочется, нестерпимо хочется коснуться его. Это желание её смущает, и девушка зажмуривает глаза, чувствуя, как румянец приливает к щекам.       Она полулежит так на сиденье долгое количество времени, досадуя на саму себя. Интересно, слышит ли он, как шумит кровь, опаляя тело? Отец говорил, что оборотни слышат всё, но Бейли надеется, что это ложь.       В конце концов, Бейли засыпает. Питер знает это по тому, как её рот открывается. Во сне она похожа на обычную девчонку в расстёгнутой куртке ей не по размеру.       Поза её выглядит неудобно — вся она подобралась на сиденье, ремень крепко обхватывает тело, а сползшая вверх по спинке куртка нависает горбом.       В салоне довольно душно, и мужчина протягивает руку, чтобы стянуть с неё верхнюю одежду. Но одно движение — и Бейли дёргается во сне, и пальцы его соскальзывают за ворот свитера, обнажая белые ключицы.       Не они заставляют Хейла забыть о дороге, а вереница маленьких синяков, словно ожерелье на её коже. Питер сдвигает рукав — и на плече его встречает застарелое жёлтое пятнышко.       Девушка пыхтит во сне и отворачивает лицо. При этом она на автомате плотнее запахивается в свою огромную куртку.       Бейли всегда носит длинные кофты и желательно несколько слоёв одежды. И Питер понимает, почему.       Одежда была ей второй кожей, потому что на её собственной уже не хватало места для ран.

***

      Бобби Финсток не желает видеть гостей от слова «вовсе», и его чертыхание слышно по ту сторону двери ещё до того, как он выходит из гостиной.       В доме пусто, одиноко и слишком тихо. Легко представить, что Бейли наверху, в своей комнате, но почему-то не представляется. Он знает, что её там нет.       — Да кого принесло на ночь глядя! — орёт Бобби, но последнее слово повисает в воздухе и стихает, стоит ему увидеть лицо сестры.       Патриция смеётся, глядя на его удивление. Она вся сочится радостью встречи, пока мужчина возле неё смотрит на хозяина дома с видом «ты никогда не изменишься».       — Бобби! — Пат подаётся к брату и ласково клюёт его в щёку, и всё что-то щебечет, довольная донельзя: — Дружок, ну что ты такой остолбенелый? Не ожидал нас? А где малышка?       Бобби осматривает двух гостей с совершенно ошалелым видом и кое-как произносит:       — Разве Бейли не должна быть с вами?       Повисает пауза. Женщина отпускает брата и отходит на шаг, точно сомневаясь, что услышала правильно.       Лукас выходит из тени, рукой отгораживая жену от слов Бобби.       Он высок, худощав и стар; внешность его не наводит страха, но то, как он держит себя, заставит хорошо подумать любого.       Лукас пышет гневом и до того, как громовой голос сотрясает весь дом, Пат додумывается закрыть уши ладонями:       — Что ты сказал, Финсток? — отец Бейли набирает в грудь больше воздуха, и каждое его последующее слово бьёт как пуля: Где. Моя. Дочь?!