На привязи

      Всё плохо.       Бейли не нужно разбираться в машинах или спрашивать у Питера, чтобы это понять; ей достаточно одного взгляда на дым, вырвавшийся из капота.       И всё-таки девушка перебирается на водительское сиденье и заводит автомобиль. Тот кряхтит, словно дед с прокуренными лёгкими, и ей даже немного его жаль — так человечен и печален этот звук.       — М-м-м, Питер? — она открывает окно и высовывается наружу. Ответом ей служит лязг — мужчина с такой силой захлопывает капот, что Бейли решает не продолжать.       Ей не по себе с того самого момента, как что-то забарахлило в панели. Периодичный стук напомнил ей бой часов, ход времени, которого у них не хватало, напомнил Наоми, в поздний час барабанящую в дверь, и удары собственного сердца перед встречами с Джеймсом.       Стук не вызывает никаких приятных ассоциаций, и даже сейчас, когда вокруг тишь, а дым смогом повис в воздухе, ощущение угрозы не уходит.       — Вылезай, — голос Питера заставляет вздрогнуть. — Пойдём пешком.       — Но до города ещё…       — Неподалёку должен быть мотель, может, там нам смогут помочь.       Мужчина открывает дверцу, и ладонь его касается плеча Бейли, словно желая поскорее вытащить её наружу. Однако пальцы Питера не кажутся ей неласковыми, и хватка их скорее удерживает, чем гонит.       Ноги Бэй затекли от долгого сидения на одном месте, поэтому она чувствует это наверняка. Иначе ей бы вряд ли удалось устоять на своих одеревеневших конечностях.       — Откуда ты знаешь про мотель?       Он вытаскивает из салона карту, и девушка действительно видит небольшой значок возле контурной полосы, обозначающей дорогу. Прежде она его не замечала — не думала, что им придётся остановиться.       Им нельзя останавливаться.       — Или ты собираешься идти отсюда до Антиока? — насмешливо спрашивает Питер, когда достаёт ноутбук и убирает в карманы мелкие предметы вроде телефона и ключей от машины.       Бейли смотрит на дорогу, на небо — тёмное, с густыми тяжёлыми облаками — и вздыхает. Конечно, Хейл прав, и идти в мотель — лучшее, что они могут сделать. Но время не остановится, и Джеймс тоже.       Где он? Как далеко успел забраться? А может, он уже на месте?       — Нужно сообщить Наоми, что у нас проблемы. Она может увести Джексона на пару дней, словно они в гостях или ещё что… Я знаю, как это глупо, но что ещё ты предлагаешь? — восклицает Бейли, поймав на себе взгляд Питера. — Если они съедут, то Джеймс поймёт, что…       Питер как-то странно смотрит на неё, словно забавляется.       — Не могу понять, — говорит он. — Тебя волнует, что Хеймс убьёт Джексона или что убьёт его и исчезнет, и мы его не застанем?       Бейли моргает, не до конца понимая, что он имеет в виду. Прокручивает в голове собственные слова, кажущиеся ей логичными, и замечает в них прореху: «если они съедут…». Это ведь совсем просто — сказать Джексону и Наоми уехать, соврать Джеймсу, что-нибудь придумать и подождать, пока не подвернётся под руку более удачный случай.       Но ей больше не хочется ждать, она не готова потерять надежду, — слабую, еле живую, но всё же надежду, — что скоро всё закончится.       Бейли любит Джексона и волнуется о нём; но рациональная её часть, отбросив сентиментальность, уверена, что сейчас мизерный шанс важнее брата.       Озарение приходит вместе с болью. Не то чтобы девушка не понимала, какой опасности подвергает Джексона, когда шла к Джеймсу. О, Бейли знала, на что способен этот сумасшедший волк, и всё равно решила рискнуть братом. Что-то подсказывало ей: завтра может не наступить для всех них, а может, только для одного. И это нормально — пожертвовать кем-то (Наоми, Джексоном или обоими) ради сотен.       Наверное, в глазах Скотта этот выбор был неверен; наверное, он бы сказал, что Бейли поступает плохо. Но сама она засомневалась лишь сейчас, когда речь зашла о её брате.       — Меня волнует всё это, — наконец отвечает Бейли. В голосе её нет ни вызова, ни признания; она просто хочет, чтобы всё закончилось. — И ты прав, больше — второе. Я не могу упустить эту возможность.       Питер глядит на неё, но уже без смеха — его всегда удивляло, когда девчонка делала не то, чего он от неё ждал. Она всегда умудрялась делать это — заставлять Хейла смотреть на неё, видеть, понимать.       Бейли никогда не говорила, почему поступает так, как поступает, но Питер и так знает, потому что в её лице знакомые ему черты — тень его собственного прошлого, его отражение.       Питер помнит. Он помнит всех, кого потерял, в особенности — Лору. Старшая из его племянников, статная и горделивая, как и её мать, но наивнее. Ни Кора, ни Дерек не вызывали в нём и сотой части той родственной привязанности, что была между ними. И это не помешало ему убить её.       Лора — жертва, которую он принёс, потому что не мог больше ждать.       В этом Питер и Бейли похожи: оба хотят получить всё и сразу, ожидание для них невыносимо. Каждый из них словно плотина, давшая течь; во́ды времени подтачивают сердца, и вот их уже несёт течением. Невзирая на каменистые препятствия, двое стремятся навстречу цели — уже ничего не видя, не замечая, не жалея.       Питер всё смотрит на неё — эту маленькую, крепкую девушку, а она поднимает лицо к небу и говорит:       — Кажется, будет гроза.       Слова Бейли отрезвляют его. Все эти мысль — чушь. Девчонка нужна ему только пока нужна Джеймсу; Финсток имеет цену, пока псих готов отрывать за неё руки.       — Придётся тебе поторопиться на своих коротких ногах.       — Эй!       Она сердится, но замирает, когда Питер подходит ближе. Лишь серые глаза с подозрением следят за ним из-за стёкол очков. Но вместе с настороженностью присутствует в них и нечто другое — глубокое и волнующее.       Мужчина приподнимает низ её куртки и вдевает бегунок в разъёмный ограничитель. Тянет «собачку» вверх, и звенья на молнии сцепляются, словно крохотная змейка поднимается к горлу Финсток.       — Пойдём.       Питер отворачивается, а Бейли сглатывает, и ладони её трогают застёжку, ещё тёплую от чужих рук.       Через минуту польёт дождь и смоет остатки тепла, ещё через несколько девушка вспомнит, что хотела связаться с Наоми, через десять же на обочине мигнёт холодный яростный взгляд.       Время снова возьмёт своё.       А пока двое продолжают путь.

***

      Мистер Шнаппс ненавидит мотель, доставшийся ему от матери, сосны, обступившие его со всех сторон, и жизнь свою ненавидит тоже. Список пополняет презрение к жарко́му и полная нелюбовь к индийским фильмам. Но что он сейчас ненавидит больше всего, так это зарядивший с обеда ливень.       — Мистер Шнаппс! Мистер Шнаппс, — юркий старик, перепрыгивая через ступеньку и взирая на всё пугливыми слезящимися глазами, тормозит у стойки и частит: — А воды-то, милок, и нет! Отключили!       Ещё мистер Шнаппс ненавидит, когда чужие люди зовут его «милок».       — На улице сейчас полно воды, поставьте вёдра и живите счастливо.       — Скажешь тоже, милок…       В момент, когда терпение у мистера Шнаппса кончается и он готов высказать всё своему вечному старому постояльцу, звенит дверной колокольчик и дверь мотеля открывается.       Ввалившаяся первой девушка снимает очки и пытается протереть их о свою же мокрую насквозь одежду. Мужчина, вошедший следом, щёлкает её пальцем по голове, и она, вздохнув при виде разводов на толстых линзах, обращается к мистеру Шнаппсу:       — Простите, — Бейли продвигается вперёд, оставляя за собой грязные следы. Мистер Шнаппс ненавидит грязь. — Нельзя ли здесь где-нибудь арендовать машину?       — Машину! — всплёскивает руками бодрый старик. — Как давно я никуда не ездил! Как чудесно путешествовать вместе! Вы ведь путешествуете вместе с м-м-м…. мужем, милочка?       Он подхватывает её под локоть, не замечая, что с девушки ручьями стекает вода.       — А… м-м-м… да.       — Чудесно, чудесно!       — Здесь нет никаких машин, мисс, — чопорно отвечает мистер Шнаппс, жалея об этом. Очень уж ему хочется, чтобы эти двое забрали надоедливого старикашку и уехали путешествовать.       — Но есть автобус, — добавляет добродушный старик. — Утром приезжает, едет в Антиок, потом — в Данвилл.       — Нам в Антиок и надо, дедушка, — Бейли ждёт, пока тот подышит на её очки и аккуратно протрёт их о свой джемпер, прежде чем нацепить ей на нос.       — Чудесно, чудесно! — радуется старик. — Так и оставайтесь на ночь! Ноченька — это ж то самое для молодых супругов!       Питер, которому мотель при первом же взгляде не понравился, приподнимает брови и глядит на свою спутницу. Бейли разве что не смеётся, а старик и вовсе лучится счастьем, словно присутствие их двоих — величайшая радость в его жизни.       — У нас нет воды! — ни с того ни с сего рявкает мистер Шнаппс, полностью игнорируя тот факт, что оба пришедших промокли до нитки.       — Жаль, — с иронией отмечает Питер. — Мы как раз хотели помыться.       Мистер Шнаппс, подбоченившись, высокомерно поднимает голову, а старик, напротив, как-то уменьшается на глазах и вновь начинает лопотать:       — Воды-то и нет, молодой человек! Я тоже собрался мыться, а воды и нет! — и он так резко отпускает руку Бейли, что девушка покачивается. — Вёдра! Всё-таки вёдра! — и улепётывает на улицу.       Мистер Шнаппс испускает возглас — то ли стон, то ли крик — и семенит следом за стариком, погодя впихнув Питеру в руку ключ и бросив:       — Тринадцатый номер, сэр. Устраивайтесь, я оформлю вас позднее. Томас, Томас, вернись сейчас же!       Бейли и Питер переглядываются.       — Почему когда ты рядом, вокруг всегда найдётся какой-нибудь псих? — спрашивает Хейл.       Финсток корчит физиономию, хотя ей и самой интересно. По крайней мере, этот чудик всего лишь носится под окнами, вопя: «Больше вёдер, милок, больше вёдер!», — а не желает им смерти.       Питер уходит в номер, а Бейли остаётся внизу, надумав позвонить Наоми и предупредить об их проблемах, но оказывается, что ни сети, ни интернета нет.       — Нет связи, — подтверждает мистер Шнаппс, вернувшись, и произносит это так, словно неимоверно тем гордится.       Он похож на мокрую мышь, но продолжает вздёргивать подбородок, глядя в окно на неугомонного старика, и Бейли думает, что он напоминает ей мышиного короля из сказки про Щелкунчика.       — Прекрасно, — бурчит девушка, и ей вторит жизнерадостный клич с улицы: «Чудесно, чудесно!».       Она оставляет хозяина мотеля с его вечным постояльцем и поднимается на второй этаж. Всё тело ломит, и ещё её знобит; Бейли продрогла, устала и у неё нет больше сил удивляться тому, что всё идёт наперекосяк.       Но когда она заходит в номер и видит комнатушку с аляповатой мебелью, а у непропорционально длинного окна — двухместную кровать, сдержаться не удаётся.       Питер останавливается рядом с ней, прислонившись к дверному косяку, и произносит негромко, почти шёпотом, но Бейли слышит, и мурашки покрывают её тело:       — Значит… супруги?

***

      Питер любил играть с огнём, пока огонь не решил поиграть с ним.       Он бы хотел забыть то, что случилось, и иногда кажется, что ему это удалось. Но ночами всё, бывает, возвращается, и картины, смазанные в памяти, померкнувшие, сияют ярче прежнего.       — Питер! — он мечтает, чтобы они замолчали, но голоса продолжают звать. И сам он зовёт кого-то, и сам кого-то ищет.       Огонь повсюду, он сжирает стены и его родных.       — Питер, — зовут мужчину снова, но лица он не видит — всё кругом заволокло дымом.       Хейл приникает к решётке на маленьком подвальном окошке. Если избавиться от железных прутьев, всё закончится, но те, раскалённые докрасна, только обжигают.       — Питер.       Сначала ему кажется, что огонь до него добрался и опалил щёку. Однако кожа не лопается.       Питер чувствует прохладу.       Холод распространяется на другую половину лица, сползает к шее.       — Питер, — звучит вновь, и голос выводит мужчину из дома, объятого пламенем.       Бейли отнимает руки, когда видит, что Хейл открыл глаза. Ему становится душно, несмотря на то, что окно открыто.       — Ты в порядке? — спрашивает девушка, не надеясь, впрочем, на ответ. Она запахивается в потёртый махровый халат. Единственная сухая вещь, оказавшаяся ей по плечу, — её одежда сушится на спинках стульев. — Ты горячий.       — Спасибо, — Питер откидывает голову обратно на подушку.       — Да я не…       Бейли не продолжает, но взгляд её, не скрытый очками, говорит о многом. Она осматривает мужчину, такого неподвижного и глухого к её зову ещё мгновение назад, и впивается ногтями в свои ладони. Бэй почти не дышала с того момента, как Питер сказал: «Пожар», — и кислород практически перестал поступать к мозгу.       Лишь одна мысль продолжала жить, и девушка не могла избавиться от тревоги, хоть никакой опасности и не было. Всем снятся кошмары, ей — даже чаще, чем остальным, но отчего-то стало страшно и неуютно.       Бейли боялась, что Питер не проснётся.       Глупо, конечно, глупо. И абсурдно, да. Но она вдыхает только сейчас, убедившись, что он в норме и даже умудряется перевирать её слова.       — Подожди немного, — просит девушка.       Она поднимается и выходит из комнаты. Возвращается минуты через две, неся в руках небольшую миску с водой. А потом со спокойствием, чётко и размеренно, словно больному, говорит:       — Снимай футболку.       Питер знает наверняка, что ослышался, потому что Бейли не могла такого сказать. Но сердитое замкнутое лицо быстро убеждает его в обратном.       — Что, так скоро?       Финсток не отвечает, усаживаясь обратно на постель, и ставит миску на прикроватную тумбу. Затем касается живота Питера, и он вновь чувствует приятную прохладу её рук. А ещё — что вся футболка пропиталась потом.       — Снимай, или я сама сниму, — обещает Бэй.       Мужчина усмехается приказному тону, не свойственному девчонке. Ему интересно, что именно она собралась делать, поэтому, приняв сидячее положение, он стягивает с себя футболку с тупым названием мотеля — «подарок» мистер Шнаппса.       Это не особо помогает, Хейл всё ещё чувствует, что горит, и комнатный воздух нисколько не помогает. А на улице после грозы всё утихло, и ни одно дуновение ветерка уже не тревожит израненные сосны.       Бейли отжимает тряпку, выловленную в миске, и проводит ею от шеи до левого плеча мужчины. Влага освежает кожу и успокаивает, и Питер дёргает плечом, словно повторяя движения девушки.       Она ведёт тряпку вниз — по всей поверхности руки. Лицо Финсток бесстрастно, но в глаза Питеру она не смотрит. Даже касаясь его груди, девушка не поднимает взгляд, будто разглядывание кожи — самое интересное, что может быть на свете.       Хейл ничего не говорит, ему и дразнить её не хочется. Под её руками блекнет сон, как если бы она стирала его вместе с потом. И когда её пальцы соскальзывают, — всегда нечувствительные, всегда холодные, — они обжигают больше огня.       Он захватывает её запястье, чтобы проверить это наверняка. От неожиданности Бейли выпускает тряпку, и вся её ладонь оказывается прижата к разгорячённой груди.       Питер чуть склоняет голову набок, наблюдая за тем, как всё спокойствие девушки улетучивается, и румянец окрашивает щёки, и сбивается дыхание, и блестят глаза.       Она может бесстрастно смотреть на полуголого мужчину и касаться его, но прикосновение к ней, пускай и совсем невинное, выбивает из колеи.       Так Питер и узнаёт, что Бейли не привыкла, чтобы её трогали, её нельзя трогать.       Взгляд, слово, касание — ничего нельзя. Ведь за её спиной всегда был сумасшедший волк, готовый и убить незнакомую старушку, и покалечить члена собственной стаи.       Ладонь девушки медленно, но верно, согревается, впитывая чужое тепло.       Пальцы с непривычки покалывает. Приятно.       И всё же Бейли старается отодвинуться, потому что знает — Джеймс не любит делиться, не любит, когда трогают его вещи. Он ненавидит её семью за то, что они семья, ненавидит её друзей и всех, кто ей близок.       Питер опускает ладонь ей на спину и одним рывком прижимает к себе. Теперь обе её руки на его груди. Бейли сдвигает их к его плечам.       Её глаза на уровень выше, чем его, потому что девушка фактически сидит на нём, совсем как тогда в больнице. Но ощущения при этом другие. В прошлый раз ему хотелось, чтобы говорил рот, в этот раз — говорить должно тело.       Питер чувствует её холод и сквозь халат, чувствует под ним столь же обжигающее нагое тело. Она могла тушить огонь, бушующий в нём много лет; но пламя, ранящее его, забравшее у него семью, не сжигало её в ответ, а грело.       — Питер.       Он сжимает её бёдра, понимая, как это легко — сломать её. Хейл хотел её уничтожить. Если она предаст его, если обманет, если всё пойдёт не так, как они хотят, — мужчина использует её, чтобы выжить. Удержит возле себя, спасаясь; зная, что Джеймс отступит, окажись Бейли в опасности. Никто не вырывает другим руки, не убивает ради того, на кого плевать.       Игрушка или нет, Бейли Финсток нужна Джеймсу, и тем ценна для Питера.       — Питер.       Глаза её, беззащитные и не осуждающие, всё видят.       Оба они такие, какие есть; и Питер вспоминает то, о чём подумал на дороге: они похожи. А если так, то Бейли не только знает, что он может предать её и использовать, она тоже способна так поступить.       И Питеру это нравится.       Всё его естество откликается на зов этой девушки. Ему хочется, чтобы она снова произнесла его имя — прошептала, вымолила, прокричала; хочется, чтобы каждый сантиметр её кожи избавился от холода, впитав его жар; хочется, чтобы Бейли никогда не переставала так смотреть на него — словно он всё, что у неё есть.       Мужчина притягивает её, не оставляя между ними никакого расстояния. Бейли слегка прикусывает его нижнюю губу, предупреждая в последний раз: нельзя.       Питеру плевать. Она с ним, она как он, она — его.       Хейл впивается в её губы, словно ставя клеймо, посягая на собственность того, кто оставил ей синяки в качестве своих меток. Он с рыком вдавливает пальцы ей в рёбра, ощущая, как рвано выдыхает девушка.       Удивительно, но Бейли и сама обхватывает его шею так, словно надеется оставить след. Это как если бы ледяная цепь обвилась вокруг горла: жжёт, но не душит.       Она позволяет ему вести в этой игре и не отталкивает, когда мужчина приподнимает полы халата, обнажая белые ноги. Сердце её готово вырваться из груди, Бейли не знает, что делает, не осознаёт до конца; она лишь знает, что ей хорошо.       — Милочка!       Финсток не сразу понимает, что стучат к ним и что «милочка» — это она. Сейчас девушка разделяет мнение мистера Шнаппса, что это самое тупое слово во всём мире.       Её губы опухли и слегка подрагивают. Она смотрит на Питера, выражение лица которого навевает мысли об убийстве; это заставляет улыбнуться, — попытаться улыбнуться — хотя часть девушки подумывает о том же.       Она слезает с кровати, чувствуя, как развязывается узел внизу живота. Дышать становится легче, но Бейли не уверена, что ей это нравится.       Финсток открывает дверь и видит Томаса. Старик мнётся на пороге, ломая пальцы, совсем потерянный.       — Что-то случилось?       — Воды нет, — с детским непониманием говорит он.       — Да, дедушка, отключили.       — Нет-нет, там! — и указывает пальцем в сторону трёх вёдер с дождевой водой, которые она ранее помогла ему сюда притащить.       — А, — понимает Бейли. — Я взяла немного, — старик смотрит на неё с такой грустью, что девушка вздыхает: — Сейчас.       Она возвращается к тумбе, берёт миску и относит её старому постояльцу:       — Вот, дедушка.       Тот улыбается и прихлопывает в ладоши:       — Чудесно, чудесно! — и скрывается за дверью соседнего номера.       Питер точно слышит, что девушка бессильно рычит ему вслед. Когда она возвращается к кровати, то снова не смотрит на Хейла. Его это не смущает, он знает, как расшевелить её, но пока его забавляет видеть румянец досады на бледных щеках. Это тоже его метка; и мужчина чувствует удовлетворённость, зная, что Джеймс до такого не додумался.       Бейли забирает тряпку, забытую на постели, и оставляет её на батарее. Взгляд её падает за окно, и она бледнеет. Выражение рассеянности и беззащитности сменяется напряжением; девушка похожа на зверька, почувствовавшего хищника.       Хейл поднимается и подходит к ней, встав за её спиной.       — Что там?       — Я… Ничего. Наверное, показалось, — неуверенно отвечает Финсток и качает головой, стряхивая наваждения. Чёрные, ещё влажные после ливня волосы задевают Питера и щекочут.       Близится рассвет. Мир после грозы тихо приветствует двоих.       Но гроза не уходит надолго. Она скрывается среди сосен, и у неё даже есть имя, которое ненавистно обоим. И кажется, что деревья шёпотом его произносят, но Бейли, ощущавшая угрозу на протяжении целого дня, не слышит их предупреждения.       А Джеймс Скотт уходит всё дальше от предавших его серых глаз. И Антиок будто сжимается, предчувствуя его приход.