Сколько Отмерено

На столе потрескивала оплывающая свеча, из щелей тянуло сыростью, чуть слышно плескалась озерная вода в канале за окном. Женщина молчала, опустив глаза и поглаживая пальцем глиняный кубок с почти нетронутым вином. Ожерелье мерцало у нее на груди, бросая легкие блики света на бледное лицо. Она не была юной девушкой, как сначала показалось на пиру. Молодая еще женщина, но уже давно не девчонка — с чистым и гладким, не тронутым морщинами лбом над ровными дугами бархатно-темных бровей. Он не рассмотрел цвета ее глаз, но, похоже, они были светлыми — серыми или серо-зелеными. Тени от пушистых ресниц лежали на бледных щеках, лишь изредка розовеющих тем нежным, идущим изнутри светом, что присущ только светловолосым. Толстая, аккуратно заплетенная коса ее переливалась светлым золотом, лишь несколько непослушных волнистых прядок у висков и у лба сияли при тусклом свете свечи яркой рыжиной, напоминающей по цвету тончайшую медную проволоку. — Так ты зачем пришла-то? — спокойно спросил вдруг Торин. — Про ожерелье рассказать? Женщина удивленно вскинула на него глаза. Да, наверное, они были светлыми при свете дня, но казались сейчас, в сумрачной комнате, темными и огромными. — Так мне Альфрид велел прийти, ваше величество. Сказал, что у вас ко мне дело есть. — Дело… — Торин усмехнулся. — Какое у меня к тебе может быть дело? Ты хоть сама-то подумала? Или ты не думаешь, а лишь молча и покорно исполняешь все, что велено? Женщина смотрела на него с тем же недоумением, и Торин разозлился. — Сколько тебе лет? Глаза женщины чуть удивленно расширились. — Мне тридцать три, ваше величество. Моему отцу Алину, ученику Имрейны, уже за семьдесят. — Ты замужем? Почему ты так покорно служишь этому негодяю, бургомистру? Он ведь готов подложить тебя под первого встречного… — Торин сам не понимал, почему у него внутри поднимался и закипал горячий гнев. — Твоя семья родом из Дейла! Я помню его жителей, веселых и гордых… — Подложить? — прошептала недоверчиво женщина, и губы ее побелели. — Как подложить? Альфрид сказал… — Ты настолько глупа, что веришь этой мелкой крысе? Я увидел твое ожерелье на пиру, понял, что оно работы кхазад и не мог отвести от него глаз. Но ваш бургомистр спьяну решил, что мне нужна ты, вот и прислал тебя сюда ночью и одну. Прислал как гулящую девку! Развлечь меня! Прислал как подарок, за который мне еще предстоит заплатить ему и немало! Заплатить ему, не тебе. Женщина опустила голову, краска снова ярко залила ее лицо, покраснели даже кончики маленьких ушей. — Но это же невозможно, — пробормотала она. — Альфрид сказал… Как ему это в голову пришло… Вы великий король из рода Дурина, узбад Синих Гор и наследник Эребора, а я … Зачем я вам? — Ты хоть слышишь, что я тебе говорю? Дело не в том, кто я и кто ты. Дело в том, что ты поверила мерзавцу и пришла сюда одна. Где мужчина, который защитит тебя? Где твой муж, твой отец? Почему некому постоять за тебя? Будь ты нашей женщиной, любой гном схватился бы за оружие, дабы защитить твою честь. Или ты действительно из этих, готовых на все ради пары монет? Женщина сжалась, опустила голову. Лишь иногда вздрагивала и комкала беспокойными пальцами край своего плаща. — Отец болеет и не встает уже семь лет. Муж бросил меня во время серого мора. Кроме отца и сына у меня никого нет, — прошептала она почти беззвучно. Торин снова тяжело опустился в кресло и глотнул вина, не чувствуя вкуса: — Я слишком резок с тобой. Но твоя семья была добра к Имрейне, и я чувствую себя твоим должником. Люди обычно не любят нас, гномов, да и мы платим им той же монетой. Однако сейчас я хочу знать все — и о тебе тоже. Говори. Все так же, не поднимая глаз, женщина прерывисто вздохнула. Тихая одинокая слеза скатилась по ее щеке, но она неловко смахнула ее и выпрямилась. — Я виновата перед семьей и никогда уже не искуплю своей вины, — не поднимая глаз, проговорила она. — Я вышла замуж в семнадцать. Глупая избалованная девочка, привыкшая получать что захочу. Отец и Имрейна были готовы ради меня на все… Я влюбилась в самого красивого мужчину Эсгарота и была безумно горда, что и он выбрал меня. И отец, и Имрейна были против этого брака и всячески пытались меня отговорить. Куда там! Я и слушать никого не хотела… На свадьбе Имрейна плакала, и я обиделась на нее. Не разговаривала почти год. А ведь дороже меня у нее никого не было… Но тогда я ничего не видела и не понимала. Я была как в ослеплении и лишь несколько лет спустя поняла, что мужа привлекла вовсе не я, а деньги, которые за мной давали. Отец не скупился и назначил большое приданое. Еще была наша лавка, небольшая, но солидная, хорошо известная в городе. Она помолчала. — Брак наш был… Ну, что уж там. Плохим был наш брак. Муж быстро истратил приданое, дом наш пришлось продать, а я уже ждала ребенка. Конечно, отец принял нас к себе, и какое-то время, казалось, что все еще наладится. Отец мечтал о внуке, да и надеялся на мужнину помощь в лавке, ведь и он, и дед по-прежнему много ездили, и Имрейне трудно было справляться, оставаясь одной. Поселившись в отцовом доме, муж поначалу присмирел и даже делал вид, что интересуется делами семьи. Но… лишь когда мужчины были дома. А без них… Он орал на Имрейну, бил меня, и мне приходилось врать, будто я оступилась и ударилась сама. Он исчезал надолго, появлялся грязный и пьяный. Отнимал деньги и снова уходил. Неделями я почти не видела его, и тогда было лучше, спокойнее… Соседи говорили, что он не вылезает из кабаков. Потом стали исчезать вещи. А потом пришел серый мор. Отец был в отъезде один, и сначала заболел дед. Имрейна ухаживала за ним сама, за закрытой дверью. Не подпускала меня, чтобы уберечь от заразы. Говорила, что ей, гномке, болезнь не страшна, ведь она сильнее и крепче любого человека. Но дед умер. Едва мы похоронили его, как мор уже косил людей Эсгарота десятками. На берегу круглые сутки пылали погребальные костры, многих просто сжигали. — А Трандуил? — с невольной злой усмешкой прервал ее Торин. — Неужели король Лихолесья не помог вам? Эльфам ведь тоже не страшны болезни людей. — Он помог. Прислал нескольких лекарей, они лечили, пытались спасти хотя бы детей. Но мор распространялся быстрее пожара, и те, кто сразу не получил помощи от эльфийских лекарей, умирали в считанные дни. Мор выкосил тогда почти треть Озерного города, и, наверное, только помощь эльфов уберегла остальных. Я не сразу поняла, что Имрейна начала меня сторониться. Она закрывалась в своей комнате, стучала молоточками, и днем и ночью у нее звенел металл, шипела ювелирная горелка. Она почти не ела и на мои вопросы отвечала из-за запертой двери, что должна сделать что-то особенное для меня. Говорила, что сам Махал наслал на нее вдохновение, и она торопится скорее закончить, пока вала не передумал, — она горько усмехнулась. — А я, дура, поверила. Не подумала даже, что мор может достать ее, гномку… Отец вернулся, но прибывшие на помощь Эсгароту эльфы передали ему повеление Трандуила — сам король хотел его видеть, сделать особый заказ на украшения. Это было редкой и драгоценной удачей — получить такой заказ от Владыки Лихолесья. Медлить было нельзя. Трандуил дал задаток и целый мешочек чудесных редких аметистов. Велел изготовить драгоценные фибулы с этими камнями. Отец собрался в Синие Горы, хотел купить у вас, гномов, лучшего белого золота для фибул. Камни оставил дома, в тайнике, и поспешно уехал. Торин зло хмыкнул. — Удачное время для подобных поручений выбрал владыка Мирквуда! Женщина лишь вздохнула, повела плечом. — Ну, он же бессмертный эльф, король, что ему люди! Да и лекарей он прислал на помощь, что ни говори. Эльфы и раньше заходили иногда к отцу в лавку, заказы оставляли, покупали ткани, да и платили всегда щедро. Как можно было отказаться? Имрейна ни разу не вышла из комнаты, пока отец был дома. Лишь тогда я поняла, что она тоже заразилась и нарочно скрывалась у себя, чтобы нас уберечь. А потом… потом… она исчезла. Оставила письмо и ушла. Письмо я нашла поутру в лавке. Она писала, что заболела, писала, что уходит, что прожила долгую жизнь и хочет быть со своим мужем, взглянуть перед смертью в последний раз на давно покинутый Эребор… Женщина плакала, уже не скрываясь, но голос ее оставался твердым. Она посмотрела на Торина огромными, блестящими от слез глазами, и тут же отвела взгляд. — Я знала, где ее искать, и мы с сыном сразу отправились за ней. Пока добрались на лодке до Одинокой Горы, она уже совсем ослабела. Лежала у могилы мужа, смотрела на врата Эребора, почти уже не дышала… Умерла той же ночью, тихо, во сне… Мы похоронили ее рядом, на холме. А когда вернулись в Эсгарот, лавку нашли разоренной. Муж мой обчистил и дом, и лавку, вынес все, что смог найти. Деньги, камни, весь ценный товар. Люди сказали, что он уплыл в ту же ночь, когда мы с сыном отправились искать Имрейну. Прихватил дочку местного купца, девица у отца деньги утащила, а он вынес все наши ценности. И поминай, как звали. Вместе с ним пропали и аметисты Трандуила. Ожерелье Имрейна, словно зная все заранее, спрятала в таком месте, куда муж и не подумал заглянуть, но о котором знала я. Там я и нашла его. Я же тогда все перевернула, все надеялась, что хоть что-то уцелело… Вместе с ожерельем лежала записка, из которой я узнала, что Имрейна начертала на ожерелье особые руны, которые помогут обрести мне счастье и новую любовь. Она просила никогда не продавать его, ведь через это ожерелье она, моя названая матушка, будет хранить меня и говорить со мной даже после своей смерти. — Почему она так и не уехала к нам, в Синие Горы или в Железные Холмы? Она была бы окружена сородичами, почетом и уважением. Вы не отпускали ее? — Это я виновата перед ней, ваше величество. Сначала было трудно, и она помогала семье, чем могла. Потом заменила мне, сироте, мать… Когда я выросла… Конечно, она могла уехать. Но я не послушала ее и отца, вышла против их воли замуж за вора и пьяницу. До самой своей смерти она оберегала меня и всегда была рядом. Отец много раз предлагал ей поехать с ним, хоть повидаться со своими сородичами, но каждый раз она отказывалась. Наверное, боялась, что захочет остаться с гномами и не хотела бросать нас. И меня. Но тосковала, как же она тосковала по вам! Отец говорил, что она страшно плакала, когда погибли ваши дед и брат при Азанулбизаре, даже слегла тогда. Она была как потерянная потом много лет. Казалось, что в ней умерла надежда. Потом стали доходить слухи о вас, о Синих Горах, о Чертогах Торина. И она снова ожила, начала петь, рассказывала мне о вас, о том, каким она вас запомнила. Синеглазый король, благородный и сильный, мудрый и добрый, говорила она. Наш Торин вернется, Кайя, он обязательно вернется, победит дракона, и в Эреборе опять зазвучат песни, вспыхнут печи и застучат молоты народа кхазад! И если мне повезет, я доживу до этого дня… Не дожила… Если бы не я и мое глупое упрямство… Женщина встала и принялась завязывать тесемки плаща трясущимися пальцами, отвернувшись и пряча от Торина заплаканное лицо: — Пойду я. Простите, ваше величество, боюсь, я огорчила вас. Ведь она умерла, так и не дождавшись. Торин тоже встал, не пытаясь ее удержать. — А аметисты? — вспомнил он. — Как вы расплатились с Трандуилом? — А что аметисты… — она чуть дернула плечом. — Это уже другая история. Вернувшись и увидев разоренную лавку, я пошла к бургомистру. Валялась у него в ногах, просила крупный заем. Он дал, в конце концов, но в рост, велел вернуть втрое. Мне было безразлично, я согласилась на все его условия, ведь главное было добыть камни до возвращения отца. Слава Махалу, я знала, где можно найти, если не такие же, то похожие. Я ведь не зря выросла рядом с Имрейной, да и отец много чего рассказывал. Собрала все, что осталось, заняла еще у всех подряд и отправилась в дорогу. Аметисты я все-таки добыла, хоть и истратила все, что сумела занять. — Ты отправилась за ними одна? Да еще с крупной суммой денег? — опешил Торин. — Ты либо сумасшедшая, либо тебе несказанно повезло. — Ну конечно, одна. А что мне было делать? Оставила сына у Барда, нашего соседа, и уехала… — Я видел Барда. Он показался мне порядочным человеком. Почему он не поехал с тобой? — А я ему не сказала, куда и зачем еду. К чему? Ему было еще хуже, чем мне. Мор унес жизнь его жены Ингрид, моей лучшей подруги, Тильда только что родилась и была крошечным младенцем. Трое малышей на руках — он бы не смог их оставить… Я ничего ему и не сказала, наврала только чего-то, попросила присмотреть за моим Эриком. — Как ты проделала весь этот путь одна? Аметисты ведь здесь не попадаются. Тебе наверняка пришлось ехать за ними в Железные Холмы. — В Дорвинион, — поправила она, и Торин не сдержал удивленного восклицания. — Аметисты такой чистоты и огранки я могла найти только в торговом поселке близь Дорвиниона. Или в Минас Тирите, а туда я бы точно не добралась в одиночку. Но я не успела, отец вернулся из Эред Луин раньше меня. Сын говорил, что, зайдя в лавку, он понял все с одного взгляда, даже в тайник не полез. Просто упал и лежал в беспамятстве несколько дней. Очнулся потом, но ноги перестали его слушаться. Так и лежит теперь. — Такой путь и не каждому мужчине под силу, тем более в одиночестве. Как ты добралась до поселка и обратно? Нас тринадцать в отряде, почти все — опытные воины, и то нам порой приходилось в пути несладко. — Говорят, что дураков в пути хранит сам Эру. Но меня, наверное, хранила Имрейна, как и обещала, — она печально улыбнулась. — По дороге туда мне посчастливилось примкнуть к большому каравану купцов с надежной охраной, среди купцов оказался Калгар, старый приятель отца. С ними я проделала путь в безопасности. А вот дорога обратно… Я торопилась, поэтому ехала одна, гнала лошадку так быстро, как могла. Уже недалеко от Быстротечной нарвалась на отряд орков на варгах, и, если бы не ваши, там бы мне конец и настал. — Наши? — Гномы. Рудокопы и каменотесы. Шли из шахт восточного Рохана к Железным Холмам. Увидели, что я скачу по равнине от орков, и перебили их всех. Орков было хоть и немного, но да мне б и одного хватило, самого мелкого. Я с гномами потом почти до Долгого Озера дошла. Они проводили, даже крюк из-за меня сделали, добрые были, как Имрейна. Тоже сказали, что я безголовая и что мне повезло. Они ведь не хотели там останавливаться, на равнине, собирались идти без ночевки, торопились. Но один из гномов споткнулся на ровном месте, упал, колено сильно расшиб. Они встали лагерем на ночь, и там, на равнине меня и увидели. А так бы разминулись мы с ними, если б не нога того гнома, Лагги. Он рассказывал, что его будто толкнул кто-то в спину, но никого рядом не было, он последний шел. Лагги и грохнулся со всей дури. Помню, что никто из гномов ему не верил, только смеялись, говорили, что он выдумал. А он злился так! Я вот ему сразу поверила. Имрейна же обещала за мной присматривать. А она всегда, всю жизнь, свое слово держала. Я с этим ожерельем не расстаюсь, ваше величество, привыкла к нему, не снимаю с первого же дня. Имрейна мне много советует хорошего через него. Если что случается, я руку приложу к нему, послушаю, поговорю с ней. И она отвечает, тихо, но я-то ее слышу. И всегда она права, всегда по ее совету выходит. Я это ожерелье ни за какие сокровища мира не отдам. Она снова встала, шагнула было к двери, но остановилась, взглянула на гнома, будто не решаясь уйти. — У моей матери было похожее, но работы Фангира, — помедлив, неохотно сказал Торин. — Она тоже уверяла, что через ожерелье чувствует нас с братом и сестрой. Женщина вдруг улыбнулась — светло и ласково, до боли напомнив Торину улыбку матери и немного — Дис. -  Я слыхала про ожерелье принцессы кхазад, Имрейна рассказывала. Только вы не знаете, ваше величество, что и то ожерелье смастерила она, а не Фангир. — Что ты говоришь? Это невозможно! Фангир был лучшим ювелиром Эребора. Его жена бы не сумела… — Торин вскинулся, сдвинул брови, но женщина лишь покачала головой.  — Да, Фангир был великим мастером, но украшения делать не очень любил, говорил, что пустое это занятие. Но от заказов не отказывался, тем более — от королевских: репутацию свою берег и ценил. Начинал, рисунок и узор придумывал, ковал заготовку, а потом, бывало, что и бросал на полдороге. Скучно ему становилось, вот и шел он к своим мечам. А доделывала тогда Имрейна: камни подбирала, руны выводила, узор выдумывала и всю душу свою в изделие вкладывала. Лучше всего женские украшения делала, со всей любовью своей, потому и говорили потом ее вещи с хозяйками, от бед хранили и советы добрые давали. Ведь любви в ней было — на весь мир бы хватило. Нерастраченной любви, женской. Своих детей Махал ей не дал, а она о них мечтала и детишек любила. И женщин понимала — что вашу мать, принцессу великого Эребора, что меня, простую лавочницу. За стеной застонал Кили, и Торин насторожился, прислушиваясь. Женщина заторопилась, накинула капюшон и запахнула плотнее плащ. — Поздно совсем, да и утомила я вас своей болтовней. Я пройду той же лестницей, ваше величество. Негоже, чтобы люди дурное подумали о вас. — О себе ты не беспокоишься? Сядь, не уходи еще, если можешь, Кайя. Тебя же Кайей зовут? Я не обижу тебя. Женщина поколебалась, взглянула было на дверь, перевела взгляд на Торина и вновь неловко присела на краешек кресла. — Знаю, что не обидите. Потому и пришла. От гномов я видела только добро, а вы, должно быть, самый лучший из них, ведь вы — узбад. Просто рассказывать уже нечего. Ночь поздняя, вам отдохнуть надо. — Но как ты все же осмелилась прийти сюда в одиночку? Тебе не меня, а слухов надо бояться. Тебя же потом замучают. — Бургомистр велел, я и пришла. Я ему столько должна, что вовек не расплатиться. Все деньги за украшения эльфийского Короля забрал, и все равно еще платить и платить… Отец ведь так и не встал тогда, и за ним уход нужен. Хорошо, хоть Эрика учит. Весь его талант ювелира и рисовальщика через меня сыну передался. Еще Имрейна заметила, что у моего мальчика дар — большой и редкий, больший даже, чем у отца. Она тоже его учила и мне с отцом наказывала учить, как бы нам тяжко ни было. Говорила, что возродится Эребор, а за ним и Дейл, и снова будут нужны и ювелиры, и художники. Говорила, что, может, Эрику и повезет создавать красоту для синеглазого короля Торина. Но жить как-то ведь надо… Она безнадежно махнула рукой и понурилась.  — Вот и приходится делать, что бургомистр велит, служить ему в счет долга. А Эрик подмастерье, лодки чинит с утра до вечера. Какая уж тут учеба? Неприятная догадка кольнула Торина вдруг странно и больно. — Так ты все же ради денег сюда пришла? — Нет, не ради денег. Откуда у вас деньги? Я же видела вас тогда на площади, в Бардовых обносках, даже без оружия. Но сегодня мне Альфрид велел идти, сказал — вы расспрашивать меня будете. Я думала, может, вы про Имрейну узнали, кто из наших сказал. Про ожерелье мне и в голову не пришло. — И не боишься, что молва тебя к гному в постель положит? Тебе здесь еще жить. — Не боюсь, — она снова улыбнулась, совсем по-девчачьи, молодо и отчаянно. — И если молва и положит, то пусть! Я перед ними только гордиться буду, что такой как вы на меня внимание обратить изволили. Да только и так ведь шепчутся давно. Как муж бросил, так и шепчутся. Мужчины — потому что им не даюсь, отваживаю. Вроде как положено мне посговорчивее быть — то ли вдове, то ли просто брошенке. А женщины не верят, что я одна все эти годы, думают, наверное, что их мужья ко мне в окно по ночам лазают. И она засмеялась, тихо, но так заразительно, что даже Торин невольно улыбнулся. Странно, но ему было легко и непривычно просто с этой чужой, совсем незнакомой женщиной. Было в ней что-то от Дис — тоже нежной и ранимой, но порой отчаянно, как дикая волчица, отважной и всегда безмерно преданной своим близким и любимым. — Только Бард да его семья и заступаются. А сын каждую неделю избитый приходит и молчит, не говорит ничего, хоть и так все понятно. Бард ведь сосед наш, так наши кумушки уже давно его мне в полюбовники назначили, вот сын и дерется. Да и Баину, его сынишке, перепадает… Но Барда у нас любят, так что хоть и судачат, но без особой злобы. Мы ведь оба с ним одинокие. Торин лишь задумчиво кивнул, вспомнив Барда и его жесткие уверенные слова на площади. Плотно сжал губы, но она не поняла, истолковала его молчание по-своему и покраснела, заторопилась, глянула будто виновато. — Нету у нас ничего. Он хороший мужчина и отец замечательный. Только жену свою так любил, что никакая другая ему и не нужна больше. Сигрид, дочка его, так вылитая мать, подруга моя любимая. Бард мне сам говорил, что стоит на старшую взглянуть, и сразу Ингрид мерещится. Какое уж тут жениться! Такая любовь не у каждого в жизни бывает… Лицо ее чуть расслабилось, просветлело, разгладилась морщинка между темных бровей. Торин молчал, смотрел пристально и изучающе, и она смутилась почти до слез, заалела тонким и нежным лицом, снова вскочила на ноги. — Я пойду, ваше величество, неловко мне, устали вы. А я тут языком мелю, отвлекаю, до меня ли вам. За стеной снова завозился и громко застонал Кили. Упало и зазвенело что-то стеклянное. Воскликнул неразборчиво несколько слов Фили. Торин напрягся, выпрямился, шагнул к двери. — Кто там? — шепотом спросила женщина. — Кто-то из ваших? Болеет? — Племянник… младший… Раненый лежит, только все хуже ему делается. — Позвольте, я гляну, ваше величество, — быстро сказала она. — Я всех своих мальчишек лечу, и Эрика с Баином, да и Барда случается. За отцом ухаживаю сама. С лекарями потягаться не могу, конечно, но хоть помогу чем. — Идем, — решил Торин. — Посмотри, может, что и насоветуешь, хотя Оин у нас один из лучших. Но женский глаз — он другой. Фили вскинулся, когда они вошли в маленькую комнатку. Оин поднял голову от своих трав и порошков. Кили лежал в беспамятстве, разметавшись, дышал тяжело, с хрипами. Лоб его блестел от пота, хоть Фили и вытирал его полотенцем. — Кто это, Торин? — сдвинул брови Фили и глянул подозрительно. — Меня Кайя зовут, местная я, — проговорила женщина успокаивающе. — Не волнуйся, я просто взгляну. У меня сын вечно в переделки попадает, а мне лечи. Что с вашим? Чем ранили? — Моргульский яд, стрела в него попала, из орочьего лука, — мрачно сказал Оин. — Ох, — женщина побледнела, закусила губу. Но подошла к постели, опустилась на колени, посмотрела на открытую рану. Фили удерживал беспокойного горячечного брата, Оин готовил чистую ткань на перевязку. Рана выглядела хуже некуда — почерневшая, вздувшаяся, издающая тяжкий сладковатый запах гниения. От нее по всей ноге под кожей растекались черные тонкие, как нити, струйки — яд проникал в кровь, медленно, но верно шел выше, к сердцу. Женщина поднялась на ноги, подошла к столу, пошевелила пальцем пучки сухих трав. — Королевское кружево есть? — озабоченно спросила она. — Эльфы его ацелас называют, он воспаление лучше всего снимает, хотя им у нас обычно свиней кормят. Вижу, что нет, но я принесу, поутру нарву свежего. Рана воспалена сильно, надо снимать… — Неси свой ацелас, попробуем. Ничто этот яд проклятый не берет, — тихо сказал Оин. — Только и могу, что обрабатывать да перевязывать, ну жар сбивать немного. Тут лекарства не помогут, уж в них я толк знаю. С черным орочьим колдовством только другое колдовство справится, светлое и целебное. Быстро и ловко обработал рану, перевязал. Фили уже поил Кили каким-то отваром из чашки. Кили пил жадно, чуть постанывая, захлебываясь и тяжело дыша. Женщина метнула быстрый взгляд на короля гномов, и от нее не укрылись ни его враз окаменевшее лицо, ни плохо скрытое отчаяние в синих глазах, ни побелевшие пальцы сжатых рук. Она постояла, в нерешительности кусая губы, но все же присела на край кровати, с нежностью и болью посмотрела на раненого. Взяла мокрое полотенце, вытерла пот с его лба, протерла шею, открытую в вырезе рубашки грудь. — Бедный мой, маленький, — пробормотала она, и Оин уронил какую-то склянку. — Мальчик мой, — почти пропела она тихо. — Давай я тебя оботру немного, полегче будет. Вот так, хороший мой. Все будет у тебя, и жизнь, и любовь, и еще много битв славных. Только сейчас постараться надо, все силы свои приложить и выздороветь. Ты лежи, спи спокойно, я с тобой побуду, оботру… спою тебе… Фили коротко взглянул на Торина, фыркнул, поднял брови; Оин покачал головой, то ли одобрительно, то ли напротив — осуждающе, отвернулся и принялся раскладывать свои травы по мешочкам. Кайя уже не обращала на них никакого внимания, выжимала в кадушке полотенце, обтирала Кили, шептала что-то ласковое, почти бессвязное, то, что всегда бормочут женщины у постели заболевшего ребенка. Кили открыл вдруг затуманенные беспамятством глаза и слепо зашарил рукой по постели. — Мама… Женщина наклонилась к Кили, погладила по щеке. Ожерелье ее качнулось и тоненько, жалобно зазвенело. — Я здесь, мой хороший, я с тобой… Я с тобой буду, хочешь, спою тебе? И негромко запела. Печальную и протяжную гномью колыбельную, которую бессчетными ночами пела Дис своим малышам в детстве. Которую ему, Торину, принцу Эребора, давным-давно пела когда-то мать. Он слышал ее столько раз, что до сих пор знал наизусть. — Откуда она знает наши песни? — чуть слышно пробормотал Фили и остро глянул на Торина. — Она знает кхуздул? Дядя? — После, Фили. Сейчас это неважно. После. Кайя взглянула на них снизу вверх от постели, не переставая ласково поглаживать лоб Кили, чуть перебирая его волосы извечным материнским движением чутких пальцев. — Вы идите, — шепотом сказала она. — Вам поспать надо, я побуду с ним. Если станет хуже — разбужу. Странно, но даже осторожный Фили ей поверил, соглашаясь, наклонил голову. Оин покряхтел, но заметно было, что усталость берет свое и старому гному невыносимо хочется спать. — Я рядом буду, — сказал он. — Комната левее по коридору. Стучи сразу, если что. Торин коротко кивнул ей и вышел сам. За ним потянулся измученный Фили на заплетающихся от постоянного недосыпа ногах. Вслед им еле слышно поплыл по уснувшему дому напев старинной гномьей колыбельной.

***