Сколько Отмерено

Гномы и хоббит вскоре разбрелись по комнате и попытались заняться своими делами. Бофур вместо головы растерянно почесал свою шапку и снова взялся за сапог и шило, Ори послушно повесил на спинку кресла у очага старухино покрывало, достал из котомки свою книгу и заскрипел пером. Остальные тихо переговаривались, курили, посматривая в тревожном ожидании на открытую галерею верхнего этажа. Торин мерял широкими шагами комнату, сложив за спиной руки. Поймав озабоченный взгляд Балина – остановился, сел, взялся за точило, за меч. Но работал рассеянно, бездумно и все прислушивался к неясным звукам из комнаты Кили. Там ходили, шуршали, звякали стеклом, разговаривали, но слов было не разобрать. Вот застонал Кили, послышался тихий странный напев – неясно чей, старухи или Кайи. Низко зарокотал голос Оина, что-то отрывисто произнес Фили. Напев стал громче, стоны Кили усилились. И без того приглушенные разговоры в зале стихли. Кхазад подняли головы, хмуро глядя наверх. Бильбо что-то прошептал неразборчиво и сжался в комок у очага, закрыл уши руками, словно стоны Кили причиняли ему самому боль. Двалин ожесточенно и молча дымил трубкой, почти целиком скрывшись в густом дыму. Торин бессильно уронил руки и сидел, опустив голову. Гневно воскликнул Фили, тоненько заплакала Кайя. И снова крик, но уже младшего. Сначала пронзительный и высокий, но тут же оборванный надсадным кашлем и стоном боли. Звучавшая в нем невыносимая мука ударила Торина в сердце острее стрелы. Казалось, что от этого животного низкого воя задрожали деревянные стропила. Неосознанный ужас охватил безмолвных гномов, и напряженная тишина в нижнем зале звенела в ответ ожиданием. Торин дернулся, меч свалился с колен, но он даже не заметил. Лишь старухин запрет и собственная воля удерживали его от жгучего желания бегом взлететь на верхний этаж и одним ударом ноги вышибить дверь спальни… Это не Кили, не Кили. Он не может кричать так! Постепенно стоны Кили стали глуше, но не прекращались, звучали на одной долгой мучительной ноте воем смертельно раненого зверя. Голоса Фили и Оина сливались в одно невнятное бормотание. Кайя громко всхлипывала, что-то причитала. Раздался странный хлопающий звук, и Торин понял, что это старухина сова с шумом машет крыльями. Снова зазвучал напев - прерывистой, ломаной, странной мелодии, непривычной и мучительно тяжкой для ушей. Узбад почувствовал, как изнутри поднимается горькая тошнота и в виски сдавливает зудящая ноющая боль. Он стиснул зубы и, отгоняя слабость, потряс головой. Поднял меч. Бофур вдруг сорвался с места, вылетел за дверь, свесился с перил террасы, давясь и булькая горлом. За ним, спотыкаясь и выставив перед собой руки, юркнул Ори. Беспокойно заворочался у очага Балин и, разразившись надрывным кашлем, зазвенел колечками в бороде Глоин. Бильбо свернулся как улитка на коврике, дрожа и всхлипывая словно от боли. Толстяк Бомбур трясся так, что под ним ходуном ходила крепкая дубовая лавка. Дори вдруг вскочил с лавки, выпучил глаза, замахал перед лицом руками, словно отбиваясь от роя пчел: - Облако! Облако! Черное… Тьма… Торин! И вылетел из дома вслед за Бофуром и Ори. Бесстрашные и опытные бойцы, встречающие любую опасность с улыбкой, не раз заглянувшие в глаза смерти, сейчас, перед лицом чего-то неведомого и непонятного, они растеряли все свое мужество и теперь походили на кучку испуганной ребятни, трясущейся и сбившейся в кучку. И этот кошмарный напев… Торин дорого бы дал за то, чтобы никогда его больше не слышать. Дубощит потерял счет времени, руки его бездумно поглаживали лежащий на коленях меч, но он не чувствовал ни успокаивающего прикосновения металла к ладони, ни твердости точильного камня, сжатого до боли в пальцах. Стоны постепенно смолкли и в наступившей тишине что-то громко проговорила старуха. Торин встал, отложил, не глядя, меч и нетвердо направился к лестнице. Гномы проводили его осторожными взглядами, но никто не пошевелился. - Торин, - предостерегающе начал было Балин, но тот не обернулся, лишь медленно и повелительно поднял руку, останавливая любые возражения. Уже на верхней ступеньке он повернул голову, посмотрел вниз на свой отряд. - Я не буду заходить, - сказал он, добрел до спальни Кили и тяжело сел на какой-то сундук в коридоре. Опустил голову и стал ждать. Он не знал, сколько прошло еще долгих и мучительных минут, прежде чем дверь спальни отворилась, и вышел Оин, бледный и потрясенный. Увидел Торина, остановился, и узбад заметил застывшие в глазах старого лекаря слезы. - Никогда я такого не видел… - пробормотал он. – Он будет жить, Торин, она сумела вывести яд. Это… это… невозможно. Я не знал, что такое бывает… Неловко махнул рукой и пошел вниз, к своим. - Можешь войти, она разрешила, - обернувшись, вспомнил он. Торин выдохнул и вошел. Первое, что он увидел, это распластанный на кровати Кили, в распоротой до пояса рубахе, с открытой, мокрой от пота грудью и с туго перебинтованной ногой. Он лежал, тяжело дыша и закрыв глаза, но от Торина не укрылось, что с лица племянника стремительно исчезает мертвенная страшная бледность. У стола Фили сосредоточенно мешал какое-то дымящееся, горько пахучее варево в большой глиняной кружке. Старуха сидела в кресле с закрытыми глазами, бессильно опустив руки. Странно, но сейчас она казалась совсем дряхлой, сморщенной и страшной - с глубоко запавшими, как у черепа, глазницами, с безгубым сухим ртом и ввалившимися щеками. Сова нахохлилась у нее плече и не моргая смотрела на Торина круглыми угольными плошками глаз. У кровати на полу темнели страшные черные пятна, едко пахло потом и кровью. Заплаканная Кайя ползала с тряпкой, вытирала пятна и, не выжимая, складывала испачканную ветошь в деревянное ведро, с испугом посматривая на целительницу На руках у женщины были грубые промасленные рукавицы до локтя. Она подоткнула юбку, повязала голову платком и прикусила кончик длинной косы зубами, чтобы та не волочилась по полу, по пятнам орочьего яда и крови. Старуха медленно открыла глаза. - Сильный у тебя парень, - устало и тихо сказала она. – Крепкий, как камень, горячий, как огонь. Жизни в нем сколько! Был бы чуть послабее… Яд сильный оказался, злой. Мои отвары не помогли даже, мальчишка все сам вынес. Все, жить теперь будет. Торин наклонился над Кили, взял его руку, уже теплую и живую. Лицо младшего вдруг поплыло и закачалось перед глазами, и гном ощутил, как отступает отчаяние, тисками сковавшее сердце в последние дни и как от неимоверного облегчения пьяно кружится голова. - Скоро он в себя придет, но тяжко ему пришлось, человек бы такой боли не выдержал, - равнодушно сказала старуха. Подошел бледный до синевы Фили, осторожно приподнял голову брата, поднес к его губам кружку с отваром. Кайя оттерла яд, отскребла пол жесткой щеткой, встала и подхватила ведро. - Ветошь сожги вместе с ведром, только не в доме, а снаружи где, - посоветовала старуха. – А пол потом еще щелоком надо. И раненого лучше в другую комнату, да посветлее. Ему солнце нужно и воздух. Обтирать постоянно, постель менять, окно открытым держать, рану перевязывать и моим порошком трижды в день присыпать. И пусть отвар мой пьет вместо воды и побольше. Яд вышел, но кровь еще больная в нем, слабая, пусть очищается. Кайя кивнула, выскочила с ведром за дверь, а целительница поднялась из кресла, собрала что-то со стола в котомку, сняла заляпанный кровью и черным ядом полотняный фартук. - Я у очага посижу внизу, согреться мне надо. А потом домой, скоро рассветет уже. – Она повернула голову, глянула на Торина. – Береги его, узбад. Он слаб еще, как котенок, надо бы ему хоть недельку полежать, силы восстановить. Эльфы бы его сейчас за сутки на ноги поставили, а я уже не могу. Устала. И пошла к двери, с котомкой в руках и с неподвижной совой на плече. Торин повернулся было снова к Кили, но на пороге старуха вдруг остановилась. - Ты уйдешь скоро, и она тебе никто, – прозвучал ее тихий голос. – Но ты, Торин Дубощит, помни о том, что для тебя человечка сделала. И вышла из комнаты, не дожидаясь ответа гнома. *** На причале Бард попытался отправить Торина с Двалином домой, хмуро утверждая, что отвезет целительницу сам. Но Торин уперся каменной стеной - ему было очень важно уйти из Эсгарота, не одалживаясь у этого мужчины более ничем. Ночная тьма понемногу светлела, близился рассвет. Хотя руки на веслах привычно работали без устали, глаза уже начали слипаться. Особенно тяжко приходилось, когда наступала его пора отдыхать - Бард сразу предложил всем троим сменяться почаще, но грести во всю силу. На берегу старуха молча выбралась из лодки и пошла к лесу, ни разу не обернувшись и не попрощавшись. Торин нагнал ее, когда ее высокая прямая фигура почти скрылась в сумраке среди спящих мрачных елей. - Спасибо тебе, целительница. Я не позабуду. Она остановилась, глянула на него сверху вниз, чуть насмешливо прищурилась. - Может, забудешь, а может, и нет. Но долг свой отдать тебе придется. Не мне, со мной ты уже расплатился. Она еще раз испытующе посмотрела на Торина, жесткое сухое лицо ее чуть смягчилось и какой-то непонятной и странной лаской блеснул взгляд. - Друг твой сказал, что вы, гномы, из камня сделаны… а ведь сердце у тебя беззащитное, совсем не каменное. И душа у тебя живая, горячая. Ты береги их, душу и сердце свои, ведь самое большое испытание у тебя еще впереди. Прощай, Король-под-Горой… Обратно они возвращались уже почти засветло, в тихом и неподвижном предрассветном тумане. Молчание в лодке было тяжелым, густым, как болотная вода. Торин спиной чувствовал мрачный и недоверчивый взгляд лодочника, но тот так и не произнес за всю дорогу ни слова. Высадив гномов у их дома, Бард лишь кивнул и сухо попрощался, глядя куда-то в сторону. Когда узбад с напарником, пошатываясь, вошли в сумрачный опустевший зал их дома, у прогоревшего очага сидел один лишь Балин. - Спят все давно, разошлись, как только вы уплыли, - сказал он. – И Кили спит, все хорошо с ним. Перенесли его даже, как лекарка велела… И вам бы поспать. А то весь день работали, всю ночь гребли. Торин поднялся на второй этаж, но не пошел сразу к себе, а заглянул в бывшую спальню братьев Фундинулов - просторную, светлую, с окном на восток. Кили тихо посапывал и даже улыбался чуть во сне. Фили звучно храпел на полу, на разложенном рядом с кроватью брата теплом плаще. Неразлучники. В полутемной комнате Торин не сразу заметил светловолосую голову женщины, сидя уснувшей у постели больного. Под его ногой чуть скрипнула половица, Фили тут же дернулся и мгновенно проснулся, нашаривая рядом свои мечи. Открыл глаза: «А, это ты, дядя», поерзал на своем плаще и сразу снова уснул. Кайя сонно подняла голову от постели и уставилась на Торина широко распахнутыми и странно светлыми в полумраке глазами. Пошевелилась и выпрямилась с легким вздохом, разминая затекшие от неудобной позы плечи. Высокий ворот темного платья чуть разошелся, и открытая женская шея, лишенная серебряного ожерелья показалась ему вдруг беззащитной и непривычно обнаженной. На ее глухом платье не хватало всего лишь пары верхних пуговиц, которые она в спешке потеряла вчера в лесной избушке. Ворот только чуть приоткрывал верхнюю часть ключиц, но Торин вдруг осознал, что смотрит на женщину, не дыша и не в силах оторвать взгляд от отчетливо бьющейся у нее на шее голубоватой жилки. Он сглотнул, тряхнул головой, прогоняя наваждение. Да, он, пожалуй, устал… Прав Балин. Кайя бесшумно поднялась на ноги, глянула на Кили, чуть качнула головой, и они вдвоем тихо вышли в коридор. Она аккуратно прикрыла за собой дверь, повернулась к Торину. - Спит он, все хорошо, - прошептала она. – Иногда просыпается, пить просить, но ни жара нет, ни боли. Скоро Оин обещал сменить, я пойду тогда к своим, ладно? - Спасибо, Кайя, - тихо проговорил Торин и взял ее руку, прижал к своему быстро и тяжело застучавшему вдруг сердцу. – Если бы не ты… Спасибо тебе за все. Женщина слабо улыбнулась. - Да мне-то за что? Это ведь она его спасла… - А ты с ней вместо меня расплатилась. Я знаю, что твое ожерелье для тебя значило, и понимаю, что ты самое свое дорогое отдала. - Ожерелье… - Женщина наклонила голову, подумала, чуть вздохнула. – Да что уж говорить… Думается мне, что Имрейна была бы рада. Вон оно как вышло. Мастерила для меня, а жизнь ожерелье спасло вашему родичу. Наверное, она знала, когда его делала, что послужит оно все-таки вам, ваше величество. Не зря ведь камни в нем цвета ваших глаз… Такие же синие… Она отвернулась, но даже в рассветном сумраке было заметно, как густо порозовели ее щеки. Она мягко высвободила руку из пальцев Торина и шагнула обратно к двери спальни. - Можно, я попрощаться зайду вечером?- прошептала она, заметно стесняясь. – И Кили проведаю, может, еще помогу чем. - Заходи, конечно. Как захочешь, так и заходи. Мы уйдем через день, но тебе рады будем. И Кили будет рад, споешь еще ему. «И мне», почему-то захотелось сказать, но он промолчал. Еще раз благодарно поклонился ей, повернулся и ушел в свою комнату, плотно затворив за собой дверь.