Все дороги ведут в Париж

I know you're waiting and you're so damn nervous I know you're hoping that I could explain this I know you think I am the devil in this I know you're thinking that you don't deserve this Look in my eyes I will try and show you Rains — Look In My Eyes

Терпкий запах кофе настойчиво щекотал ноздри, но Томас лишь морщил нос, не открывая глаза и пытаясь поймать уже безвозвратно ускользнувший сон. Запах становился сильнее, и он нехотя открыл один глаз. Прямо перед ним стоял Минхо с полной кружкой дымящегося кофе и водил над ней ладонью так, чтобы запах шел в сторону Томаса. — Ты чем тут занимаешься? — прохрипел он, с недовольством поглядывая на Минхо одним глазом. — Метод кнута и пряника, — тот поставил кружку на тумбочку, снял с ноги тапок и со всей дури шлепнул Томаса по заднице. — Вставай! Тот зашипел и кубарем скатился с кровати. — А теперь пей свой кофе и дуй на занятия. Я помню, что тебе к первой паре, — Минхо надел тапок и направился к выходу из комнаты. — Потому я и говорил тебе, что ты не умеешь будить людей! — крикнул Томас ему вслед, потирая пятую точку. Странным было то, что в этот раз Томас был рад тому, что его разбудили. Этот сон был совсем не таким, как предыдущие, и дело было даже не в том, что он поцеловал Ньюта. Поцеловал. Ньюта. Томас медленно опустился на кровать и потер затылок вспотевшей ладонью, разминая шею. Проведя указательным пальцем по своей нижней губе, он хлопнул себя рукой по лбу, начиная тихо смеяться. Если бы он только знал, кто посылает ему столь реалистичные сны, когда ощущения от каждого прикосновения настолько яркие, настолько живые, что спутать воображение с реальностью оказывается так просто. Если бы он только знал… Но он не знал и никогда не узнает. Губы все еще горели после сна, но больше всего жгло где-то в глубине груди, да так, словно туда щедро плеснули бензину, а затем подожгли, небрежно бросив спичку в самый центр. И это ощущение разъедало изнутри, выжигало и мысли, и все слова, которые он так никому и не скажет, выжигало само его существо, не оставляя после себя ничего, кроме уже столь знакомой и привычной пустоты. Этот сон до краев был наполнен настолько густым чувством безысходности, что в этот раз Томас уже не чувствовал себя сторонним наблюдателем — он впервые ощутил себя тем самым Томом, который когда-то ходил по старым улицам Парижа много лет назад и проводил вечера на пышных банкетах вместе с Галли. Тем Томом, который встретил Ньюта и предложил ему сыграть партию в одну сумасшедшую игру. Тем Томом, который влюбился в него. Чувство безысходности сменило другое — осознание того, что это в действительности когда-то происходило. Что это не просто сны, не игра воображения, что Тереза была права, назвав все это эпизодами из прошлой жизни, и сейчас Томас понимал, как никогда четко осознавал, что тот Том — это он сам. А Ньют… Томас упал обратно на кровать, раскинув руки в стороны. Одна догадка была страшнее другой, и они копошились в его голове, заставляя виски пульсировать болью, но Томас не слушал настойчивый голос в своей голове, не желая верить в то, что даже при том, что когда-то давно Ньют и ходил по тем же дорогам, что и он, то сейчас… — Ты опять уснул что ли? — в комнату заглянул Минхо, и он поднял голову, чтобы заглянуть в его лицо. — Сейчас встану. Минхо потоптался в дверях, но все же зашел внутрь и присел на кровать рядом. — Что-то случилось? Я снова прервал твой сон на самом интересном моменте? — неуверенно предположил он. — Я поцеловал его, — бесцветно бросил Томас, садясь. Его окинули изучающим взглядом, после чего вздохнули, покачивая головой. — Почему я даже не удивлен тому, сколько скорби и страдания в твоем голосе. — И почему же? — Потому что я слишком хорошо тебя знаю, — Минхо горько усмехнулся. — И что-то подсказывает мне, что прошлый ты сейчас в полном дерьме. — Правильно подсказывает, — Томас потряс головой и пригладил ладонью взлохмаченные волосы. — Что мне делать? — Тебе — ничего. Пока, — Минхо лукаво глянул на него и встал. — Пойдем, я тебе хоть бутерброд сделаю, а то опять пойдешь в университет, не позавтракав. — Хорошо, мам, как скажешь, — Томас потянулся к тумбочке и взял оставленную там ранее кружку кофе, который уже давно остыл и на вкус был как помои, но отчего-то он все равно показался ему божественным. Дорога до университета, первая пара, вторая, третья, несколько часов в библиотеке, дорога обратно домой. Все слилось в ту же киноленту, которой были его сны, и картинки мелькали друг за другом, но бесследно исчезали, словно развернутую пленку с фотографиями резко свернули обратно. Минхо, который ушел на подработку еще до его возвращения из университета, оставил приклеенным на холодильнике смешной стикер в виде желтой звезды с не менее смешной надписью: «Мама приготовила тебе ужин». Томас открыл холодильник и увидел сэндвичи и закрытую фольгой тарелку с лазаньей. Он поставил ее в микроволновку и вдруг начал смеяться: громко, во весь голос, с надрывом, почти истерично, до слез в уголках глаз. Все верно. По крайней мере, у него есть друзья. Верные, настоящие друзья, которые будут поддерживать его до самого конца. И пусть у него разбито сердце, пусть он уже никогда не сможет полюбить снова, у него есть его друзья, которые всегда сварят ему кофе или сделают сэндвичи, позвонят по телефону, и он услышит их обеспокоенный голос, спрашивающий, все ли у него в порядке, разбудят утром, чтобы он не проспал университет, которые завернут его в плед, если он уснет холодной ночью на диване. У него всегда останутся его друзья — спасательная шлюпка в черном бескрайнем океане, что укроет его, спасет от акул и морских чудовищ и обязательно выведет к спасению. И пусть у него разбито сердце. И пусть он не сможет полюбить снова. Пускай. Разбито ли оно? Томас не знал. Но то, что называют сердцем, изнывало, пульсировало едкой болью, и он начинал понимать, что проблема уже не в том, что произошло около ста лет назад, не в том, что чувствовал Том из прошлого. Дело было в том, что чувствовал он сам, он настоящий. «Ты был влюблен в него, Том» — вспомнились ему слова Терезы. Все верно, он был влюблен. И влюблен сейчас. Мир начинал рушиться.

* * *

Они не разговаривали с Ньютом с того самого момента, как Томас его поцеловал. Ньют несколько раз подходил к нему, но едва он открывал рот, чтобы произнести первое слово, Томас вскакивал и начинал что-то бормотать о делах, уходя в другую комнату и чувствуя на своем затылке чужой разочарованный взгляд. Что-то изменилось в его поведении, но сколько Томас ни бился над попытками понять, что именно, у него никак это не выходило. Его присутствие рядом стало почти невыносимым, и хуже было то, что оно было таким не потому, что это было неприятно. Просто было невыносимо от осознания того, что нельзя коснуться, нельзя обнять, нельзя поцеловать, нельзя обрушить на него поток слов, кричащих эмоциями. Томас чувствовал себя как в западне. Все было бы куда проще, влюбись он в одну из бесчисленных девушек, что липли к нему на не менее бесчисленных банкетах. Или даже в Галли. Но они с Ньютом не просто абсолютно разные люди, они — люди из разных миров, и даже если оба этих мира обрушатся прямо им на головы, они не смогут быть вместе. И пройди он тысячи миль лишь ради того, чтобы увидеть его лицо, переплыви он океан и взойди на самую высокую гору на планете, он ни на метр не сможет приблизиться к Ньюту. Это расстояние, что есть и будет между ними, — его никуда не деть, с ним ничего не сделать, и это расстояние убивало его мучительно медленно. Все эти чувства были похожи на яд. Сладкий, восхитительный яд, и Томас ощущал, как он бежит по его венам. Он смотрел на Ньюта украдкой, боясь сократить те несколько метров, что отделяли их друг от друга. Вот он читает газету и пьет кофе, теперь сидит на подоконнике и курит в окно, потом — в кресле с книгой. И Томас мог бы наблюдать за ним вечность, но все же каждый раз отводя взгляд, стоит Ньюту поднять голову и сверкнуть своими темными глазами в его сторону. Ему хотелось знать, о чем он думает. Что он думает о нем, о вчерашнем поцелуе, о том, на что могли бы быть похожи их отношения, что бы могло ждать их в совместном будущем. Но Томас не мог спросить, поэтому задавал вопросы мысленно, пытаясь отыскать ответы на плоскости лица Ньюта, такого бледного и красивого. Сколько еще раз он будет умирать, глядя на него, но все же оставаться в живых? И доставая вечером из сейфа толстую пачку денег, Томас решил, что сегодня он умрет в последний раз. — Ньют, — позвал он из спальни, — иди сюда. Тот осторожно выглянул из-за двери, непонимающе хлопая глазами. Томас смотрел в окно, сжимая в руках деньги. — Ваше высочество все-таки решило поговорить со мной? — Ньют оперся спиной о дверной косяк. Томас мельком глянул в его сторону и подошел к небольшому столу у двери. Облизнув губы и нахмурившись, он положил на него пачку денег и отошел, садясь на кровать. Ньют уставился на деньги так, словно даже не знал, что это за бумажки и для чего они вообще нужны. — Что это? — услышал Томас. — Твои деньги. Те, что я тебе обещал. Спасибо, что выполнил свою работу, — в горле так некстати пересохло, и он судорожно сглотнул, поднимая глаза. — Ты свободен. Ньют около минуты молча смотрел на него, после чего взял деньги, едва заметно улыбаясь. Поперебирав их в руках, он посмотрел Томасу в глаза, и его улыбка стала какой-то угрожающей. — Ты решил таким образом избавиться от меня? — Ньют усмехнулся. — Так ведь? Томас шумно сглотнул и вновь опустил голову, сосредоточенно изучая ковер на полу. — На меня смотри, я с тобой разговариваю, — чужой голос звенел от злости, и он нехотя поднял взгляд. Ньют сжал пачку купюр в руке, после чего вскинул ее вверх и подбросил деньги к потолку. Бумажки стали быстро оседать на пол, устилая пол десятками банкнот. Она из них упала прямо на колени Томасу, и он с ошалелым видом уставился на нее, после чего поднял на Ньюта глаза, полные непонимания. — Что ты делаешь? — Это ты что делаешь, мать твою. Ты решил, что… — он запнулся и со злостью ударил кулаком по стене, тут же пряча лицо в ладонях. — Ньют? — Я знаю, о чем ты думаешь, — он вскинул голову и окинул Томаса ненавидящим взглядом, который прожигал насквозь. — Я знаю каждую из твоих чертовых мыслей. Я все знаю, черт бы тебя побрал! — проорал он, щуря глаза от злости. — Ньют, ты чего… — Томас хотел было встать, но Ньют двумя шагами сократил расстояние между ними и пихнул его обратно. Он перекинул через него ногу и сел сверху, беря его лицо в свои ладони. — Посмотри мне в глаза, — с отчаянием сказал он, и Томас послушался. И стоило их взглядам встретиться, как Ньют подался вперед и поцеловал его. Томас застыл, совершенно не понимая, что происходит: Ньют же никак не мог его поцеловать. Не мог же. Он встрепенулся и осторожно отстранил его от себя. — Что ты делаешь? — прошептал Томас. — Не знаю, — одними губами произнес Ньют и снова поцеловал его. — Так, нет, погоди, ты… — Томас опять отпрянул. — Да замолчи ты уже, — Ньют принялся расстегивать пуговицы его рубашки. Томас накрыл его руки своими и посмотрел ему в глаза. Тот сдул со лба взлохмаченную челку. — Хорошо, — улыбнулся Томас и провел ладонью по его затылку. Подавшись вперед, он уже сам поцеловал его, позволяя тонким пальцам Ньюта расстегивать свою рубашку, а после — стянуть ее с плеч. Ньют целовал его почти отчаянно, словно боялся, что его оттолкнут, и Томасу оставалось лишь крепче обнимать его в попытках прогнать этот страх. Томас понимал, что он пропал. Затерялся где-то совсем далеко, перестал существовать, растворился в этих эмоциях. Не осталось ничего, кроме этих чувств, которые, казалось, вот-вот разорвут грудную клетку и выльются наружу, унося прочь его сердце. Он провел носом по шее Ньюта до самого уха и сделал глубокий вдох, заполняя легкие до щемящей боли знакомым запахом ландышей. Томас снял с него рубашку, чувствуя, как сильнее горят его щеки от каждого движения Ньюта, который все еще сидел на нем верхом. Снова найдя его губы, он опрокинул его на спину, и тот инстинктивно вскинул бедра, обхватывая его ногами. Ньют зарывался пальцами в его волосы, кусал его губы, до боли впивался ногтями в плечи, сильнее сжимал ноги, и с каждым мгновением Томас понимал, что думать все сложнее, но это и не требовалось, когда Ньют был настолько близко. Запредельно близко. И он целовал его губы, шею, ключицы и худые руки, и грудь наполняло сладостное томление от того, что сейчас, прямо здесь и сейчас, он может касаться Ньюта, может сократить это бесконечное расстояние между ними, может сделать его своим. Ньют всхлипывал, запрокидывая голову назад, и Томас не мог отвести взгляда от его острого кадыка. Он с силой сжимал чужое бедро, прижимая к кровати и оставляя на коже красные следы. Томас знал, что сейчас Ньют принадлежит только ему и никому больше, и осознание этого заставляло его мысленно улыбаться, позволяя рукам проводить по спине Ньюта каждый раз, когда он прогибался в пояснице и приподнимался на кроватью, чтобы притянуть его к себе и увлечь в очередной поцелуй. Томас что-то шептал ему на ухо, и Ньют прятал лицо в сгибе его шеи, тяжело дыша и закусывая губу. И все казалось каким-то нереальным, словно мир в действительности рухнул, оставив после себя лишь пустоту, чистый лист, на котором можно было нарисовать их жизни с самого начала, объединив их в одну. И Томас чувствовал, что может это сделать. Каждое движение, пусть это было лишь легкое касание пальцев, взрывало сознание на мелкие кусочки и собирало снова, уже во что-то новое. Каждый судорожных вздох, каждый стон, сначала едва слышный сквозь плотно сжатые губы, а потом громкий, прерываемым поцелуем, каждый взгляд, в котором мешались чувства сразу двоих людей — все это выворачивало душу наизнанку, оголяло самую суть, и Томас захлебывался на самом дне этого океана, даже не пытаясь всплыть на поверхность. Он сходил с ума от желания еще крепче обхватить Ньюта руками, заставить его стонать еще громче, еще сильнее прижиматься к нему, от желания все новых и новых поцелуев. Ньют был рядом. Ньют, который перебирал пальцами его волосы, который поднимал на него бездны своих глаз, в которых плескался черный океан, который проводил костяшками пальцев по его щеке и улыбался в поцелуй. Это был Ньют, настоящий Ньют, и Томас всем своим существом пытался запомнить каждый миг, каждый из тех мгновений, когда ему позволили заглянуть прямо в чужую душу. Ньют был рядом. И уже ничто больше не имело значения. А мир? Мир мог катиться ко всем чертям.