Чем дальше в лес...

      Иваизуми просыпается, будто бы от глухого удара в грудь. Вскакивает и держится за горло, пытаясь выровнять дыхание, с всхлипом обнимает подушку, прикусывая ее угол. Его бьет крупная дрожь. Иваизуми смотрит на стену, скользит по ней взглядом и подтягивает ноги ближе к себе — ему холодно. Он натягивает на себя покрывало с головой, но не ложится обратно. Где-то совсем недалеко звучат песни наяд, резвящихся на берегу ночной реки. Иваизуми вслушивается, но подпевать совсем не хочется. Скорее, закрыть глаза и прогнать в голове сцены из яркого сна о детстве.       Иваизуми помнил день своего рождения, как и любой другой дух из клана облаков, родившихся над священной горой Парнас. Там в древние времена водили хороводы великие музы. Его тело появилось из облака; он помнил, какими легкостью и приятием отдавало небо, помнил столпившихся вокруг него детей, таких же, как сам. Вскоре он отбился от хоровода юнцов, уступая свое место кому-то другому. До сих пор Иваизуми корит себя за это: лучше бы ему тогда не свешиваться со своего облака, не разглядывать с интересом поля, простирающиеся под ним. Он прекрасно помнил, как обернулся на чей-то крик, как вскрикнул сам и, соскользнув, упал, чувствуя дикую боль в том месте, где должно было быть сердце, а потом безостановочно плакал от жжения в груди.       Когда Иваизуми родился, какой-то неосторожный охотник, целясь в птицу, попал в его сердце. Белоснежные волосы почернели, а кристально чистые глаза заволокло туманной дымкой. Никто не решался прикоснуться к нему - ведь теперь Иваизуми осквернен. Когда его решили сослать на землю на пост хранителя тумана, он уже наполовину обратился в человека, взрослел и становился таким же осязаемым, как и обычные люди, только хрустальные руки остались горьким напоминанием о высшей сущности. Впервые коснувшись ногами земли, Иваизуми заплакал человеческими слезами - солеными и очень горячими.       Сейчас его слезы нисколько не остыли, но он привык и уже почти не замечал надоедливую влагу.       - Отец… - дух обернулся. Оикава, лежащий рядом с ним, едва заметно дрожал, и Иваизуми замер, когда услышал всхлип: - Не надо…       Дух склонился над человеком и аккуратно перевернул его на спину, открывая тусклым отсветам камней его лицо, искаженное горем. Оикаве снился кошмар. Легким движением стерев следы слез, Иваизуми приобнял его одной рукой, чувствуя дрожь в чужом теле. На душе стало еще тоскливее. Он, потеряв опору, прижался к груди Оикавы, чувствуя, как колотится о ребра его жаркое, бешеное человеческое сердце. Затем он, натянув одеяло на них обоих, неловко поерзал, устраиваясь поудобнее и чувствуя, как человек льнет к нему, словно какая-то огромная кошка. Его кожа холоднее, чем обычно, и Иваизуми даже приятно, когда Оикава шумно выдыхает и хмурится.       Наконец появляется настроение для песни, и туманник тихо повторяет напев наяд на реке.       - Море течет вперед, куда-то вперед, - тянет он хриплым, просевшим от долгого сна голосом. - Море нас в расчет не берет… Мы стоим, мы плывем, или наоборот.       Голос вдруг куда-то исчезает, когда Оикава утыкается носом в его затылок.       - Закрой глаза, - шепчет дух, упрямо упираясь взглядом в узор на потрескавшейся печке. - Закрой глаза… - текста дальше он не помнит и потому просто мычит в тон, иногда вставляя выскакивающие в памяти слова. Когда строчки всплывают в его голове, он мурлычет напев уже окрепшим голосом: - Ни-и-чего не бойся. Все-е уже случилось. За этой бедой придет покой - смирись и прими судьбу такой…       Больше плакать Иваизуми не хочется. Все еще напевая мотив, он слезает с человека и грубо скидывает на него покрывало. Оикава морщится и шумно вдыхает, пока дух шлепает босыми ногами к печке, вынимает из бадьи влажное полотенце и вытирает лицо, стирая остатки неприятных воспоминаний. Сердце болит, и он долго смотрит на свое дрожащее отражение в воде. Он думает о том, что ему и так неплохо - с этими черным волосами и темными глазами - и криво улыбается.       - Ива-чан… - услышал он, когда мыл всю ту посуду, которую они вдвоем оставляли прошлые четыре дня. Иваизуми вдруг задумывается об этом: Оикава находится с ним уже четверо суток, хотя раньше он и Ханамаки гнал взашей, стоило ему целый день просидеть у него в норе за чашечкой ромашкового отвара. Гость за это время добился невероятных уступок. Во-первых, он получил негласное право ложиться рядом с туманником, иногда, если дух был в хорошем настроении, закидывая на него руку или ногу. Это было довольно неудобно, (Оикава, между прочим, был выше Иваизуми едва ли не на целый мизинец руки), но сопротивляться уже просто надоедало. Во-вторых, он постоянно носил одежду Иваизуми. Сколько бы его не предупреждали, человек упорно гнул свою линию, убеждая хозяина дома в том, что в его собственной одежде Оикаве холодно. И в-третьих, что, наверное, для самого духа было самое удивительное и невероятное - перчатки оказались забыты. Иваизуми мог свободно ходить с открытыми руками. Похоже, что человеку это нравилось.       - Ива-а-а-чан… - простонал Оикава из-под одеяла. Дух громко звякнул чашкой и обернулся, чтобы увидеть, как он высунул наружу лишь глаза и во всю смотрел на него: внимательно и неотрывно.       - М? - отозвался туманник, скользя взглядом по покрывалу из гобелена. За короткое время оно стало любимой вещью Оикавы. Человек еще немного посмотрел на него, но вдруг поморщился и выдал:       - Ты некрасивый, Ива-чан. То есть, вообще.       - Ты бы хоть постыдился, а! - прикрикнул Иваизуми, запуская в его сторону мокрую чашку. Оикава только спрятал голову под одеяло и смешливо зашипел, а когда его начали тыкать в бока, он с откровенным смехом засопротивлялся, заизвивался по кровати, пытаясь спастись от разъяренного духа и выкрикивая, то "прости, Ива-чан, я пошутил", то "о господи, отстань, чудовище".       Когда Оикава выбрасывает руку из-под одеяла и тянет обидчика на себя, тот не успевает понять, что происходит, и сильно ударяет Оикаву локтем в челюсть. Человек стонет и хватается руками за место удара, мыча что-то невразумительное, но явно обидное в сторону Иваизуми. Дух восстанавливает равновесие, упирая локти по бокам от головы Оикавы, и с некой долей удовлетворения смотрит на страдания дурака.       - Дай сюда, - говорит гость и, беря ладонь Иваизуми в свою, прикладывает к челюсти, - Может, даже синяк будет…       - Это я тебе гарантирую, - довольно хмыкает тот, смотря, как Оикава хнычет и что-то бормочет себе под нос. Когда волнения наконец утихают, туманник встает, нахально опираясь на грудь лежачего, и говорит: - Пошли на реку. Надо постирать одежду перед летом.       Гость не спорит и идет за ним, по пути натягивая на себя чужие штаны, чем снова вызывает ворчливое недовольство.       Конечно, Оикава отказался идти куда-то без своей лошади, Ума-чан. Любимица путника за время, пока он оставался в лесу, словно ожила: набрала вес, стала веселее. Иваизуми знал, что лошади в пределах города всегда очень уставшие и полуживые, но и не думал, что Ума за такой короткий промежуток времени вернется в норму. Иногда он даже жалел, что не умеет разговаривать на языке лошадей. Может, Ума оказалась бы хоть чуточку умнее своего хозяина.       Пока Иваизуми, стоя по колено в воде, полоскал особо грязную одежду, Оикава катал нимф на Уме вверх и вниз по течению, даже не думая помогать. Духа уже порядком раздражал этот постоянный смех где-то позади него. Путник, казалось, совсем забыл про свое неудачное появление в лесу и наслаждался обществом юных дев, а те, казалось, только рады: давно в эти места не заходили люди, к тому же такие красивые, как Оикава, и настолько глупые, чтобы почти без колебаний снять амулет защиты, (Иваизуми хорошо помнил этот случай, когда нимфы подговорили беднягу снять браслет, и тот согласился. Он едва успел оттащить человека от кучки хитрых духов, нацепить оберег обратно и пнуть тупоголового, чтобы "повадно больше не было"). Туманник хмуро водил тряпками по воде, стараясь создавать как можно меньше всплесков и не вслушиваться в щебетания легкомысленных особ, (Оикаву, конечно, он тоже посчитал в их числе). Сейчас ему отчего-то просто не хотелось делать абсолютно ничего, в том числе и спать. Он двигался медленно, лениво моргая. Когда вся одежда была наконец помыта и отжата, Иваизуми вышел на берег и тут же натянул на себя плащ - мокрые ноги обдавал ветер, бегущий по долине, и стало немного холодно. Он присел на камни и достал из-за пазухи мешочек. Когда он высыпал содержимое - мелкие камни - на ладонь, он не мог не поднести их к свету: камни переливались красивыми красными отсветами.       - Чем занимаешься? - раздается у него над головой, и Иваизуми от неожиданности зажимает ладонь и прячет за спину. Оикава заинтересованно смотрит сверху вниз, загораживая солнце, отчего дух жмурится.       - Тебя не касается, - отворачивается он, высыпая камни обратно в мешочек.       - Нет, правда, Ива-чан, - Оикава присаживается на корточки рядом с ним, воодружая на голову Иваизуми венок из фиолетовой сирени, отчего тот морщится, но не дергается - слишком лениво, - мне интересно!       - Через шесть дней будет день Большого Солнца, - сдается дух, когда Оикава делает по-настоящему серьезное лицо. - В лесу будет праздник.       - Праздник! - тут же теряет всю свою серьезность человек, и туманник цыкает языком, зажимая одно ухо, чтобы не оглохнуть. - Я хочу сходить! Думаю, там будет весело, да же, Ива-чан? Ты же меня отведешь? Отведешь-отведешь?       - О боже, - закатил глаза Иваизуми, но Оикава и не думал замолкать:       - … Я же ни разу и не был на праздниках! Ну, тот фестиваль не считается, а балы и подавно, так что считай, что никогда не был. Меня никто не отпускал, взрослые всегда такие строгие, хотя и я уже не ребенок…       - Да отведу я тебя, отведу! Только заткнись, ради всего святого! - Иваизуми пнул человека, так что тот упал на спину.       - Эй, это было грубо! - обиделся Оикава и потянул Иваизуми за собой, хотя тот, однако, постарался сопротивляться, пихая незадачливого обиженного в бок.       - Твое лицо меня бесит, Дурокава!       - Ну так не смотри!       Нимфы, наблюдавшие за возней этих двух, смеялись и полуобиженно надували губы. Ума только недовольно фыркала, склоняя голову над водой. Неумолимо приближался вечер, и на горизонте появились первые предвестники бури - тяжелые грозовые облака.