Эфрони

Эфрони приковали в пару к белокрылому голубю. Он потрогал онемевшее горло и дернул за цепь, привлекая внимание своего невольного попутчика, за что сразу получил ожог хлыстом по плечам. – Тут всего два правила, Находка, – мягко ступая, подошел к нему похититель. – Делаешь только то, что тебе приказывают, делаешь только тогда, когда тебе приказывают. Иначе ты перестанешь быть товаром, а станешь едой, – он ласково улыбнулся и, чиркнув острым когтем вдоль шеи, содрал кожу. Оскалил огромные желтоватые клыки. – Теперь спи. Завтра длинный переход, а вы… курицы… те еще ходоки. Барс текучей походкой отправился к огню, оставив Эфрони среди таких же безмолвных рабов. Эфрони плелся по пыльной дороге, то задирая голову в небо и невольно пытаясь расправить связанные за спиной крылья, то рассматривая тонкую, но прочную цепь, сковавшую его запястья. Он все еще с недоумением и с недоверием, как нечто невозможное, воспринимал происходящее. Это дурной сон. Очень дурной. Он оглянулся на снующих вдоль строя невольников барсов, пытаясь разглядеть тех, кто попался в их лапы. Если не считать его и голубя, с которым Эфрони был скован в паре, было еще несколько птичьих. Молодая длинноногая цапля, что равнодушно плелась, не поднимая пустых глаз, и пара серых лесных куропаток. Странный набор. Кроме того, он заметил рыжий ободранный хвост степной лисицы. Похоже, тут сборище неудачников, случайно угодивших в цепкие лапы горных разбойников. Живой товар. К вечеру второго дня они добрались до небольшой деревни, где их загнали в подвал таверны и заперли. Эфрони вытянул натруженные ноги и потер поясницу. Прислониться бы к стене, но перевязанные крылья не позволяли такой роскоши. Подергал цепь, уже не в попытке выдернуть запястья или разорвать ее, а больше по привычке. – Как ты попал к ним? – голубь накрутил на тонкий палец собственную кудряшку и медленно выпустил пружинку волос. – Ты что, не местный? Не понимаешь меня? Эфрони покачал головой, красноречивым жестом постучав по горлу. – А меня купили у ханских беркутов, – не обращая внимания на немоту собеседника, продолжал белокрылый. – Они каждый месяц рейды проводят. Все больше степняков и приморских таскают, лесовиков так просто не возьмешь, а горожане добровольно дань отдают. – Беркуты… – Эфрони погладил перья Ак-н-Ра, вплетенные в его амулет. Он и забыл, какие они, слишком близко подошел, слишком много разглядел. Они перестали быть внезапно налетевшим горем. У них появились имена. – Меня Кола зовут, я из Нильга, слышал, где это? Эфрони отрицательно качнул головой, вызывая тем самым новый поток откровений Колы. – Это город, у самого моря. Меня оттуда еще птенцом продали. Родители за дом рассчитаться не смогли, всем выводком и забрали. Там хорошо. Красиво и тепло. Зимой, правда, худо, но хоть на побережье перебиться можно – где рыба, где гады морские… Так себе еда, но все лучше, чем ничего… – Кола помолчал, погруженный в вызванную самим в себе волну воспоминаний. – Вот бы туда попасть… Но мы точно на восток идем. Я слышал, барсы ночью в драхмах прибыль считали. Говорят, там долго не живут… – теперь Кола замолк совсем, сам же себя напугав. Эфрони, уткнувшись лбом в колени, закрыл глаза. От усталости острота восприятия притупилась, давая апатии тяжело осесть на его плечи. Утром барсы, быстро растормошив пленников, согнали их в центр двора, сгрузили живой товар в длинную крытую повозку и расплатились за все двумя куропатками. Дорога была мучительной и бесконечной. Душные пустые дни сменялись такими же ночами. Сначала мысли горохом рассыпались и гремели в одуревшей от жары, духоты и неподвижности голове Эфрони, но потом и они рассосались в бесконечном скрипе колес и хриплом порыкивании барсов. Он даже не сразу понял, что они приехали – принял очередную остановку за привал, и только когда в двери повозки сунулась любопытная морда, понял, что рад даже таким переменам, пусть и в худшую сторону. От свежего воздуха Эфрони опьянел, а непослушные ноги, казалось, совсем разучились ходить. Он, шатаясь, выбрался наружу и с тоской задрал голову, глядя в бесконечную синь чужого неба. Рвануть бы… дернул он перевязанными крыльями и тут же получил предостерегающий удар плетью. – Не дури, – ласково муркнул ему один из барсов, – загрызу. – Это вряд ли, – вдруг хрипло выплюнулось из горла Эфрони. – Вот, значит, как? – барс с любопытством прищурился и внимательнее присмотрелся к жаворонку. – Сюрпризный какой… – потянул он вальяжно, демонстрируя угрожающие клыки. Эфрони, забыв про все, крутил головой. Он то задирал ее, пытаясь рассмотреть самую макушку шпилей; то выворачивал, поедая взглядом диковинные фрукты, что разноцветными горами высились на лотках продавцов, источая мучительно-сладкие ароматы; то заглядывался на встречных прохожих, гадая, что это вообще за вид; то дивился на виадуки и фонтаны. Город. Эфрони был поражен настолько, что забыл о цепях, и только хлыст, периодически огревающий его, заставлял вернуться в реальность. – Как тебя зовут, Находка? – промурлыкал рядом его похититель. – Эфри, – жаворонок не видел смысла скрывать. – Эфри, – фыркнул барс, щелкнул плетью над головой у притормозившей цапли и поспешил в начало их несчастной цепочки. Невольничий рынок находился на возвышенности, и если встать на цыпочки и вытянуть голову, то можно увидеть, как ручейками вниз разбегаются в разные стороны улочки. Народу было невероятно много. Разного. Эфрони проводил взглядом оборванца, вгрызающегося в удивительный солнечный плод, и с досадой тряхнул цепями. Свобода… – Хоть бы продали кому поприличнее, – Кола расправил светлые крылья и попытался распутать сбившиеся почти в войлок волосы. Эфрони обвел рынок глазами. Он всматривался в лица рабов с острым любопытством. Кого тут только не было. Он уже заметил яркое оперение павлинов, экзотичных птиц невыносимо яркой расцветки со смешными носатыми лицами, видел гордого черноволосого ворона, чьи крылья были обтрепаны так, что взлететь можно и не пытаться. Видел белоснежную кошку, что, бесстыже развалившись среди подушек, лениво играла с собственным хвостом. Угрожающе шипящую гибкую змею. Сколько видов… Сколько разных лиц – от тупого послушания до кокетливого взгляда. Эфрони, оглушенный увиденным, даже не заметил, что их продали. Только когда его цепь дернули и Кола подтолкнул его, шепотком проясняя ситуацию, он заметил внезапную смену власти. Эфрони смотрел на тонкую сетку-рабицу, еще и перевитую колючей проволокой, закрывавшую от него небо, и зло обкусывал губы. Его держала на цепи Ак-н-Ра, барсы связывали ему крылья… Но небо… Еще никогда никто не закрывал от него неба. Их купили для сбора фруктов. Бесконечные правильные квадраты, засаженные деревьями. Каждый день их переводили на новый квадрат, превращая его во временную тюрьму. Эфрони в первый же день взмыл кверху и вцепился в металлическое плетение, пытаясь то ли сорвать, то ли разорвать его. И тут же тонкая удавка, шелковой змеей захлестнув его за щиколотку, стянула вниз. – Еще раз кинется на сетку, подрезать крылья, – приказал надсмотрщик. Когда квадраты фруктовых деревьев опустели, их сгрузили в точно такую же рабовозку и повезли на новую плантацию. Эфрони хмуро разглядывал товарищей по несчастью, зло раздирая склеенное фруктовым соком оперение. Кола совсем поник, похудел, на изможденном лице бесконечные мелкие царапины начали воспаляться и гноиться, перья стали тусклыми и серыми. Другие выглядели не лучше. Ночевали они в дороге. Эфрони, с тщательно связанными шелковой веревкой крыльями, сидел, бездумно уставившись в звездное небо. Он до боли всматривался в бесконечное открытое пространство, и грудная клетка надрывалась от боли, пытаясь растянуть веревку. – Скучал по мне, птенчик, – фыркнул кто-то почти над самым ухом. Тихой тенью рядом с ним присел барс. – Подурне-е-ел, – муркнул он, рассматривая жаворонка. – Но это поправимо. Пойдешь со мной? – взмахнув лапой, он моментально рассек путы. – Тихо. Только очень-очень тихо. Эфрони оглянулся на Колу. Уйти куда? Или откуда? Он тронул спящего голубя, который тут же проснулся. Увидев барса, Кола затряс головой. – Пошли, – одними губами произнес Эфрони, но тот, встопорщившись, еще сильнее замотал головой. Эфрони глянул на его связанные крылья, расправил свои и бесшумно заскользил вслед за мягко текущим вороватой тенью барсом. Остановились они только часа через два, надежно «потерявшись» в лесной чаще, что начиналась почти от самой городской стены. – Теперь ты беглый раб, – довольно уркнул барс и тут же повалил жаворонка на мягкую лесную почву. – Когда тебя поймают, то освежуют в назидание, – довольное урчание хищника холодком страха пробежалось по позвоночнику Эфрони. – Дорога цена свободы, а, птичка? – насмешливо промурчал барс в губы Эфрони. – Нет, – Эфрони сам прижался потрескавшимися губами к его рту. – Фигня вопрос, – выдохнул он, разрывая поцелуй. – Почему? – одеваясь в свои изрядно потрепанные лохмотья, спросил Эфрони. – Ты забавный, – барс, потянувшись всем телом, легко подпрыгнул с места. – Я видел разных рабов. Гордых, безумно смелых, покорных, умных, красивых и не очень. Но ты… Ты будто не понимаешь, что есть неизбежность, конечная точка, ты будто ждешь еще чего-то. Это подкупает. Пугает даже, – барс хмыкнул. – Невольно становишься суеверным. Я всю дорогу, пока вас везли, ждал кары небесной, – он хрипло рассмеялся. – Еще и эти стрелы беркутов в твоем колчане…Ты забавный. – Что же теперь? – Теперь также выбор не велик. Пойдешь со мной, беглым рабом ты проживешь максимум до вечера. – Куда? Барс опустился на четыре лапы, покрываясь густой пушистой шерстью. Эфрони во все глаза смотрел на грозное животное. – Ни разу не видел оборотней? Тер-р-ра, место, где живут такие, как я. – раскатисто прозвучало звериным рыком. Эфрони в растерянности застрял на месте. Терра? Барс оглянувшись, качнул головой. Эфрони положил руку на его загривок и, зарывшись пальцами в густой подшерсток, зашагал рядом. Терра, значит, Терра. Капля пота скользнула по широкому носу барса, смешно повисла на кончике и плюхнулась прямо в полураскрытые губы. Эфри слизал ее и, уцепившись за мощную шею, выгнулся в последнем затухающем толчке. Удовольствие набатом билось в висках и вспыхивало под веками алыми пятнами. – Жарко, – выдохнул барс и, скатившись с Эфри и узкой койки, растянулся на полу. Эфрони расправил смятое крыло и застонал от колющей судороги, острыми коготками вцепившейся в предплечье. – Скотина, – устало резюмировал он, нащупав разодранную кожу у ключицы. – Ты меня ешь или трахаешь? Хитрющие желтые глаза барса появились над краем кровати. – Сам не знаю, чего больше хочется, – оскалился он, – птичка. – Ан-ки, – Эфри перекатился на живот и, схватив за ухо барса, потянул к себе, – расскажи про эту твою Терру еще раз. – Да фигово там, так же как и везде, – хмыкнул барс. – Те же беды, те же радости, только магия есть. На это стоит посмотреть, птенчик. – А потом? Дальше что? Барс раздраженно фыркнул: – Дальше… Кто же так далеко загадывает? Нам бы сначала до острова Марго добраться, а там… кто знает… – барс пустым взглядом уставился мимо Эфрони, словно присматриваясь к призрачному будущему. С Ан-ки было хорошо. Эфрони чувствовал себя порой репьем, который, вцепившись и запутавшись в густом подшерстке барса, бродяжничал с ним, иногда казалось, без цели. И только ночи, что становились теплее, ветер, что чаще и чаще приносил сладковатые ароматы цветов, и поля, что стелились под крылом пестрым южным покрывалом, давали понять, что двигаются они к Южному побережью. А там… Эфрони научился не загадывать так далеко. Ан-ки научил его тому, что, по его мнению, пригодится чаще, чем меткая стрельба. Как подрезать кошелек и сухожилие. Как обставить в карты и в кости тех, кто наивнее тебя. Как бесшумно прийти и уйти. И недоверию. Каждый сам за себя. Они вместе, потому что дорожки спутаны, но кто знает, за каким поворотом они разбегутся вновь? А пока Эфрони спокойно засыпал, зарывшись в теплый мех большой кошки. Будущее не угадаешь, прошлое не перекроишь, стоит ли утраченное сожалений? – Нильг, – кивнул Ан-ки на зубчатые стены Южного города. – Не попадайся на глаза городской страже. Через четырнадцать дней в порт придет «Белая чайка», там и увидимся, если судьба. Удачи, птичка, – барс подмигнул и подкинул блестящую монетку в воздух: – На самый крайний случай, – и направился в сторону города. Эфрони, засунув руки в карманы, ехидно прищурился, глядя вслед. Все-таки тлело что-то в грудной клетке и припекало. Не заросло корочкой цинизма, как бы он себя не уговаривал. Эфрони сжал монетку в руке. – Серебряная. Ну что ж… хоть не грош мне цена, и то… Добавлять не хотелось – и так было чувство, что отхватил по самое горло.