Малыш

*** Ему семнадцать. Блядь, всего семнадцать. Смотрит на меня, не отрываясь, словно жрёт глазами. Глазищами. Чуть раскосыми, тёмными, с прозеленью. Лохматый, весь какой-то нескладный, длинный, но подкачается — и умри всё живое. Брок, сука, этой ночью у Бобби высосал из меня все силы. Подставлялся как мог, подмахивал так усердно, словно провинился и отрабатывает. Я неожиданно вспомнил, что ему совсем недавно тоже было семнадцать. Ага, аккурат пять лет назад, когда мы с ним повстречались. На той заправке в Айдахо, где Келли ублажал дальнобойщиков. Я его купил с потрохами. На ночь — и на пять следующих лет. Смешно. Зачем я взял с собой этого лохматого щенка? Джареда. Джея. Он и впрямь выглядит, как голодный неприкаянный щенок. Брошенный всем миром. Блядь, Дин Винчестер, ты становишься сентиментальным. Чуешь, что на хвост тебе наступают федералы, что ли? Пытаешься надышаться перед смертью? Грешки свои мелкие искупить? Заткнись, ладно? Какая, нахуй, смерть. Я буду жить вечно. Мы будем жить вечно, я и мои парни. И Джаред. Почему-то мне кажется, что дотронься я до него по-настоящему, парень просто взорвётся. Не в смысле — врежет мне по роже, а в самом прямом. Кончит. Он же, поди, никогда и ни с кем… Малыш… Блядь, почему меня так тянет на нежности, может мне кто-нибудь объяснить? С Броком такого не было. Никогда. Наглый, самоуверенный юнец, сперма на губах не обсохла, а всё туда же — возьми меня с собой, Дин, прими меня в банду, сделай меня своим… Мне было скучно. И я согласился. К тому же он действительно охуенно сосёт. Сегодня я смотрел, как Джей учится стрелять. Хрен с ними, с промахами, на самом деле — пусть он этого и не замечает, но в его движениях была… правильность, что ли. Словно он когда-то — в прошлой жизни — управлялся с пушкой, как Джон Уэйн, а, заново родившись, слегка тормознул, подзабыл… Этот разворот тела. Упор руки. Прищуренные глаза. Я ничего не знаю о нём. Ни о его прошлой, ни о настоящей жизни. Если не брать в расчёт вчерашний пьяный бред. Я не уверен, что хочу знать. Мне достаточно одного — его присутствия рядом. Обожающего взгляда. С ним можно играть, отталкивать, водить за нос, дразнить до слёз — но он из тех животных, которые всегда возвращаются к хозяину, что бы ни случилось. Его хочется трепать как щенка, аж зубы сводит. И вести себя с ним, как с младшим братом, которого у меня никогда не было. *** Когда Дин бесится, у него нестерпимо зеленеют и без того зелёные глаза — становятся яркими, как осколки пивной бутылки. Они вторую неделю торчат у Сингера, потому что полиция каким-то образом пронюхала насчёт Нью-Мексико, и теперь рыщет по дорогам в поисках банды. Дин в ярости. Сунуть нос на трассу означает верный способ нарваться на копов, и рисковать глупо, но каждый день Винчестер заигрывает с судьбой — садится в импалу и колесит вокруг владений Сингера, удаляясь сначала на полмили, затем на милю… Он катается пыльными рыжими просёлками, высохшими от жары, трясясь по растрескавшимся ухабам, и слушает на полную Guns and Roses и Боба Дилана. Иногда он берёт с собой Джареда. Они останавливаются в глухом месте, в перелеске, где щебечут неведомые птицы, и Дин вкладывает в руку Падалеки свой пистолет — девятизарядный Bersa Thunder 380. Рукоять тёплая, нагретая телом Дина — он всегда носит «берсу» за поясом, металл к коже. — Ты… убивал когда-нибудь? — Джаред взвешивает на руке оружие, облизывает губы и чуть вызывающе смотрит на Дина, словно говоря: видишь, мне всё равно, могу спрашивать, что захочу. — Видишь ту ветку? Давай в неё. — Убивал? — Джаред прицеливается, и Дин встаёт сзади, близко, смотрит через плечо. — Ниже. — Дин? — Чуть правее. — Дин? — Да твою ж мать. Убивал. Доволен? Дин передёргивает плечами и вздрагивает от выстрела. Где-то с ветвей срывается птица, с клёкотом ломится сквозь кроны деревьев. Перебитая пулей ветка, сухая и тёмная на фоне сочной зелени, падает на землю. — Круто, — Джаред смеётся. — Я снайпер, да? Дин протягивает руку из-за спины, забирает пистолет. — Воистину. Будем считать, что это не случайность. Пошли. — Дин… — Что? — он идёт впереди, нервно поводя плечами. — Как это — убить человека? Джаред смотрит между лопаток Дина, видит, как тонкая ткань футболки ходит, перекатываясь по мускулам, и сглатывает вязкую слюну. Ему нестерпимо обидно, что днём Дин почти целиком принадлежит ему — пусть даже так, — а ночи отданы этому блядскому Броку. Броку, с зелёными диновскими глазами и кривой усмешкой, которую хочется стереть ударом в зубы. Разбить рот, накрывающий губы Дина, мягкие, чувственные, влажные от слюны… Джаред боится думать дальше поцелуя. Он гонит от себя фантазии о… о… — Просто, — отвечает Дин. — Что? — Джаред с трудом отрывает тяжёлый взгляд от спины, обтянутой застиранной футболкой. — Ты спрашивал, как это — убить человека, — терпеливо говорит Дин. — Я ответил тебе: просто. — Но ведь… Джаред запинается. Он хочет сказать, что это грех. Что убийство карается по всей строгости закона. Что одно дело — грабить магазины, мелкие банки, заправки, оставляя за собой след из перепуганных разъярённых владельцев, и совсем другое — проливать кровь. Хочет сказать — но не может. — Давай без проповедей, — морщится Дин. У него дурное настроение. — Сам всё знаю. — Много их было? — внезапно севшим голосом спрашивает Джаред. Они у машины. Дин молча распахивает дверцу, ныряет за руль. — Много, Дин? Тот пожимает плечами. — Не помню, — наконец отвечает он. *** Бобби вернулся и распекает Кейна за немытую посуду и выпитый виски. Орёт так, что закладывает уши. — Да ты ж, в бога-душу-мать, ворюга конченый и свинья подзаборная… Мэтт аплодирует, а в перерывах кидает камешки в выставленные на капоте многострадального тандербёрда жестянки из-под пива. Брок курит в тени, развалившись на старом шезлонге. Крис покаянно торчит на ступеньках, слегка покачиваясь, а Сингер нависает над ним как меч правосудия. — Дин, твой чёртов подельник вылакал мой виски. Мой сучий виски, который Эллен подарила на мои сорок-мать-их-так-пять! — На колени, — грозно говорит Дин Кейну. — Кайся, дитя моё. Бобби замахивается и лупит Криса тряпкой, изгвазданной в масле. — Вот тебе отпущение грехов, паразит! Кейн с хохотом слетает с крыльца и растягивается на земле, у ног Дина. — Ты спас меня, о ангел, хвала твоей божественной заднице… Дин легонько пинает Криса под рёбра. — Иди проспись. Завтра сгоняем на разведку до трассы, посмотрим, что да как. Задрало сидеть в этой дыре. Ничего личного, Бобби, — добавляет он поспешно, видя, как наливается кровью заросшая физиономия Сингера. — Хочу в Мексику, — тянет Брок из своего угла. — Ди-ин, давай подрежем ещё парочку небольших банков и свалим нахуй из Штатов, а? Ди-ин… — Тебе надо, ты и вали, — внезапно тихо произносит Джаред и ойкает про себя, охренев от собственной смелости. Брок приподнимается с шезлонга, округлив губы буквой «о». — Ты чё сказал? — Келли, угомонись. — Нет, я не понял, этот лось чё сказал? — Тихо вы… — Келли! — Я сказал, что ты можешь валить, куда хочешь. -Осмелел, гадёныш, — глаза Брока опасно сужаются. Он делает рывок в сторону Джареда, но Мэтт оказывается шустрее. Перехватывает руку Келли, вздёргивает вверх, и Брок сгибается пополам. На нём майка со стёртым принтом какой-то рок-группы и нелепые шорты, и он кажется совсем мальчишкой. Красным и взмокшим от бешенства. — Пусти! — рычит. — Пусти, сука! Мэтт с усмешкой нажимает, и Брок падает на колени, ненавидяще глядя на Джареда. Тот пятится, внезапно растратив гонор, и упирается в Криса, стоящего, скрестив руки на груди. — Нехорошо, — говорит Кейн, растягивая слова. — Неправильно, что щенок показывает зубки. — Переводит тяжёлый взгляд на Брока и добавляет. — Щенки. Показывают. Зубки. — Мэтт. Отпусти его. Дин. Спокойный, как всегда, только зелёные глаза горят бешенством. Мэтт выпускает руку Брока, и тот с шипением трёт вывихнутое плечо. Поднимается с колен, открывает рот, чтобы высказаться, но Дин роняет: — Молчать. И Брок молчит. Смотрит на Дина, в глазах — смесь отчаяния и ярости. Джаред переводит взгляд с одного на другого, его шкалит от адреналина, страха и злости, но тоже молчит. Дин отводит глаза, отворачивается равнодушно. — Иди передохни, Брок. Ты перегрелся. Быстрые сбивчивые шаги, грохот захлопнувшейся двери, рёв Бобби из кухни: какого хера, не у себя дома! Мэтт пожимает плечами и заваливается на освободившийся шезлонг, Крис молча уходит следом за Броком. Джаред стоит посреди солнечного пятна, как на сцене, и ему отчего-то невыносимо стыдно и одновременно… радостно. — Что на тебя нашло, Джей? — спрашивает Дин. — А? Какого хуя ты на него полез? Знаешь же, думает Джаред. Прекрасно всё знаешь. А вслух говорит, тяжело, через силу: — Извини. Сорвался. — Мои парни должны держать себя в руках, — жёстко реагирует Дин. Он достаёт из кармана сигареты, прикуривает, и Джаред опускает глаза на рукоятку «берсы», торчащую под вздыбленной ветром футболкой. — Тем более — ты. Салага. Бить тебя некому… — Есть кому, — с удовольствием подаёт голос Мэтт. — Тема закрыта. — Дин одним своим тоном ставит жирную точку, и Джареда немного отпускает. — Ещё раз увижу, что сцепились, обоим устрою. Всех касается, кстати. Тебя тоже, Коэн. — Есть, сэр, — салютует Мэтт с шезлонга, насмешливо кривляясь. Дин присаживается на ступеньку, выпускает облачко дыма в форме буквы О и тут же втягивает его в рот. Джаред не знает, что делать — то ли подойти и сесть рядом, то ли свалить от греха подальше, пока Дин не в духе. Он топчется на месте, пока не ловит знак рукой: подойди, мол — и торопливо подбегает, загребая подошвами густую белёсую пыль. — Сядь, — говорит Дин. И оказывается близко-близко. Загорелая рука, выжженные солнцем золотистые волоски над локтем. Упирается в согнутое бедро, обтянутое вылинявшими джинсами, курит. У Джареда вдруг мелко-мелко колет под сердцем. Он искоса рассматривает профиль Дина, ресницы, веснушки на загорелом лице, губы, сжимающие сигарету в непристойной пародии на… на… — Слушай сюда, — ровно говорит Дин и щелчком отшвыривает окурок за спину. — Я своим парням много чего позволяю. Иногда мне кажется, что слишком много. А требую всего две вещи. Первая, — он поворачивает голову и скользит взглядом по лицу Джареда, — это беспрекословное подчинение моим приказам. И вторая — никаких истерик. Ты понял? Падалеки кивает, мелко и часто дыша. — Если прижало, уйди подальше и проорись. Или пошмаляй по банкам. Или стену башкой расшиби. Ясно? — Ясно. Дин продолжает изучающе рассматривать лицо Джареда, и тот вспыхивает — резко, внезапно, как девчонка. С трудом отрывает взгляд от глаз Дина, спускается ниже, утыкается в великолепно очерченные губы и тихонько втягивает воздух сквозь зубы, приоткрыв рот. У Дина россыпь веснушек на носу и щеках, рыжеватая щетина, над верхней губой — крохотные капельки пота. Их хочется слизнуть. На языке становится солоно. Ему кажется, или губы Дина становятся ближе?.. Джаред закрывает глаза и тянется к ним… Тянется. Пара дюймов между ними схлопываются в точку. Дин всё портит. Встаёт, усмехаясь, треплет Джареда по плечу, делая вид, что ничего не заметил. — Пошли жрать, — нарочито грубо говорит он. Это как удар в солнечное сплетение — резкий тычок, вышибающий дыхание до слёз. Джаред опускает голову, скрипнув зубами, чувствует, как рука Дина мимоходом скользит по его плечу, слышит шаги вверх по ступенькам… Его захлёстывает совершенно детское, обидное отчаяние, но он совершенно не представляет, что ещё может предпринять… первая попытка провалилась с треском, а продолжать не хватает ни сил, ни пороху. В конце концов он встаёт и плетётся в дом, проходит мимо кухни, игнорируя оклики, и бездумно забирается в пыльный лабиринт комнатушек, в которые Сингер, похоже, не заглядывал со дня покупки дома. Находит какой-то тёмный недо-чулан и забивается вглубь, обхватив колени руками. Губы покалывает — в такт бешеному пульсу, в джинсах по-прежнему горячо и тесно, но Джаред чувствует себя униженным, и его раздражают эти мелкие знаки, которые подаёт тело, жаждущее Дина каждым нервом, каждой клеткой. Он трёт рот тыльной стороной руки, прижимает ладонью ширинку, надавливает до боли. Так лучше. Пусть лучше больно, чем так… Когда немного отпускает, Джаред бухается затылком об стену, закрывает глаза и думает о том, о чём говорил Дин, тогда, в лесу. Что застрелить человека — это просто.