Малыш

*** Падалеки полночи ворочается на узкой кровати, обливаясь потом от удушливой жары и вздрагивая от любого шума — а их множество: хриплые вскрики неведомых птиц, далёкий собачий лай, треск стен старого дома, кашель за стеной справа, надрывный, хриплый, скрип кровати за стеной слева, шаги полуночных постояльцев, отрывистая незнакомая речь в коридоре. Джаред мается, раскинувшись на влажной от пота постели, то укутывается с головой, то сбрасывает несвежие простыни, роняет подушку и изо всех сил избегает смотреть на Дина. А Дин спит — беззвучно, не шевелясь, изредка слегка всхрапывая. Он лежит на спине — рука на груди, другая — под головой, полотенце непристойно белым, вызывающим пятном укрывает бёдра, тело блестит — не от воды, но от пота, ночь ужасно душная, вязкий воздух неприятно липнет к коже, словно грязное бельё. Джаред устаёт бороться с собой — садится и смотрит, жадно шаря вороватым взглядом по тёмному загорелому телу с полосками лунных бликов на изгибах; его трясёт — вот он, Дин, протяни руку, скользни в постель рядом, прижмись всем телом, — но Джаред не может вот так просто, он знает, что Дин не оттолкнёт, но сейчас так важно дать ему поспать, и так здорово просто смотреть, чувствуя сладкую тяжесть в паху. Джаред лезет потной ладонью под простыню, осторожно тянет, дёргает вверх и вниз и шлёпается затылком в подушку, зашипев от слишком, слишком сильных ощущений. Дин еле слышно вздыхает во сне и неожиданно переворачивается на бок, лицом к Падалеки, чёртово полотенце падает, и Джаред почему-то зажмуривается. В комнате слишком темно, чтобы можно было разглядеть хоть что-то, и бёдра Дина окутывает мрак — одна нога чуть согнута, подтянута вверх, в тусклом лунном сумраке неожиданно трогательно белеют ягодицы. Изгиб спины манит пройтись языком, собирая горький пот. Джаред не выдерживает. Вскакивает бесшумно, замирает в шаге от кровати Дина, собирается с духом, с усилием отводит глаза и шлёпает в ванную. А там — дело техники, очень быстро и очень сильно, до помутнения в глазах. Он не может сдержать стон и на излёте затыкает предательский рот рукой, кусает запястье, глядя на себя в выщербленное зеркало — ужас ужасный, глаза на поллица, закатившиеся в экстазе, покусанные губы, жаркий стыдный румянец на щеках. Что такое смерть по сравнению с Дином? Ничто. Джаред медленно выходит из ванной, едва унимается дрожь в коленях, шатаясь, бредёт к кровати и падает лицом в подушку. От облегчения потягивает в яйцах, тонко дрожит в животе. Он почти погружается в блаженный сумрак сна, когда хриплый сонный голос Дина буквально подкидывает его вверх. — М-лыш? Это ты? Джаред очень медленно поворачивает голову и смотрит на Дина — тот несколько раз сонно моргает, не меняя положение тела, облизывает губы и вытягивает руку из-под подушки. Падалеки понимает — всё это время Дин сжимал пистолет. От этой мысли отчего-то щекотно тянет в животе. — Я, — отвечает он. — Я, Дин. — Чего не спишь? — голос низкий, хриплый, на грани сна и бодрствования. — Я сплю, — глупо отзывается Джаред. — Нихуя. Я слышал. Падалеки не знал, что может покраснеть ещё больше — до пяток. — Чт… — он откашливается. — Что ты слышал? — Твои хождения, что… В этой чёртовой дыре всё скрипит, как хрен знает что. — Прости, — шепчет Джаред, зарывается носом в подушку, чувствуя на себе расфокусированный сонный взгляд. — Я не хотел тебя разбудить. — Тебе удалось, чучело, — беззлобно бурчит Дин, и Джаред не понимает, до сих пор не понимает, что именно он слышал. Дин зевает, тащит откуда-то из-за спины угол простыни, натягивает на бёдра. — Какого хрена?.. — бормочет он, уже проваливаясь в сон. — Что, Дин? — еле слышно шепчет Джаред, не сводя с него глаз. Слабое похлопывание по простыне возле вмятой в подушку щеки, ресницы такие длинные, господи, что касаются щёк. — Какого хрена ты не здесь? — О, — говорит Джаред. Со словами как-то резко становится туго. — Живей, — бормочет Дин, роняя руку. Падалеки подбрасывает, он путается в простыне, едва не валится, переступает невидимую грань между двумя кроватями и осторожно, затаив дыхание, садится на самый край, задевая бедро Дина. Тот бурчит что-то недовольно и неразборчиво, чуть двигается, поджимая ногу, и Джаред, дрожа, вытягивается рядом, лицом к лицу. Он ещё панически размышляет, что делать дальше, но Дин, похоже, знает, чего хочет — вытягивает руку, подтаскивает Джареда к себе, вжимая в грудь, и Падалеки опаливает горячим касанием обнажённой кожи. Он трясётся, слепо тычется губами, находит гладкое плечо и замирает. Дин вздыхает где-то над головой, ведёт щекой по лохматой макушке. Его дыхание выравнивается почти моментально. А Джаред понимает, что спать ему сегодня не суждено вообще. *** Жарко, блядь. Невозможно жарко, чёртова Мексика, пустыня как она есть… Ох, твою мать. Знаете, просыпаться на узкой продавленной койке в вонючей гостинице захолустного мексиканского городка — то ещё удовольствие. Но просыпаться в объятиях лохматого щенка, горячего, как печка, это… это… Ну, Дженсен-мать-твою-Эклз, выступил так выступил. Я всё вспомнил, едва проснулось тело. Сразу почувствовал его целиком, длинного, жаркого, потного, закостеневшего от неудобной позы — блядь, он всю ночь пролежал вот так, как я велел. Уткнулся мне в грудь, подставил башку под подбородок, волосы щекочут, пахнут горько. Моя рука — на его спине, косточки эти, рёбрышки, суповой набор, чёрт. Позвоночник — будто бусы из крупных камешков. Чётки, твою мать. Я поперебирал их пальцами, легонько так, и малыш затаил дыхание. А потом засопел. Честно, я думал, что вчера его трахну. Такого послушного, голодного, маленького эгоиста — плевать он хотел на всё, что произошло: на Брока, на беготню по Рио-Гранде, на засаду на границе… Но вырубился. Бывает. Слишком много всего, устал. Ещё раз — по спине, всей ладонью, не открывая глаз. Нежно. Хочется быть с ним нежным. Брок был прожжённым, блядским, давал мне по щелчку пальцев, а этот… С ним хочется быть осторожным. Не торопиться. Никакой силы — пока не привыкнет. Не приручится. Суки те, кто отпустил его вообще. Бросил. Забил. Родственники там или ещё кто… Сентиментальный Дженсен Эклз — это страшно. Это вам не циничный сукин сын Дин Винчестер. И снова — ладонью вверх по спине, по острым лопаткам, под влажные растрёпанные волосы. Можно открыть глаза. Доброе утро, малыш.