Малыш

*** Джаред не может пошевелиться. Вообще. Замер, чувствуя под губами тёплую, горьковатую кожу, осторожно втягивает носом запах — мыло, пот, Дин. Дина больше всего — он везде, обнимает за спину, тихонько ведёт пальцами по позвоночнику — вверх-вниз, снова вверх, куда-то под мокрые, неприятно липнущие к коже волосы. — Доброе утро, малыш. Падалеки чуть приподнимает голову, затылок ложится в тёплую ладонь. Сквозь ресницы пробивается дрожащий свет. Открой глаза, уговаривает он себя. Пожалуйста, открой. У него получается далеко не с первой попытки. Туманный взгляд упирается во что-то размытое, золотистое, невозможно близкое. Джаред пытается отодвинуться, хоть немножко, чтобы сфокусироваться, но рука не отпускает. Да и тело подводит — затёкшее от долгого лежания в одной позе, оно словно онемело, покалывает крохотными болезненными спазмами. Дин смотрит на него в упор — глаза зелёные, с отблесками солнца в глубине, лицо помятое, небритое, чуть опухшее от сна. Веснушек дофига. Джаред почему-то улыбается. — Доброе утро, Дин. Тот цепляет его за подбородок, почти небрежно скользнув пальцами по щеке, внимательно рассматривает. — Великая сила юности, чёрт. Да по тебе каток проедется — не испортит. Джаред смущённо хмыкает и тут же ошарашено понимает, что затёкшее тело ввело его в заблуждение, и утренний стояк чувствуется только сейчас, блин, сейчас, когда он плотно прижат к укрытому простынёй телу Дина. Он отчаянно краснеет, ёрзает, кусает губы, пытается вылезти из-под руки. — Дин, я… мне надо… — Чего там у тебя? Дин на мгновение опускает ресницы, глядя вниз, расплывается в улыбке. — Ой, ну надо же… Малыш уже не малыш. А я-то думал… — Ди-и-н, — скулит Падалеки, изнемогая от стыда и желания одновременно, он не осознаёт, что это его протяжное «Ди-и-н» звучит дико соблазнительно. — Что — «Дин»? — передразнивает тот в момент севшим голосом. — Отпусти, мне надо… — Тебе вот что надо, — обрывает его Дин, подтягивает выше и целует. Господи, Дин его целует… Джаред, задыхаясь, приоткрывает рот, впуская настойчивый язык. Губы Дина мягкие, обманчиво нежные, он неспешно играет с Джаредом, то углубляя поцелуй, то отстраняясь, и всё это время лёгкая улыбка не сходит с его лица, это так странно — целовать улыбку… Джаред начинает трястись, когда их языки сплетаются, он не знает, получается ли у него так, как нужно, так, как нравится Дину, он волнуется, чёрт побери! Ответом ему служит лёгкий нетерпеливый стон. Джаред внезапно оказывается под Дином, упирается болезненно ноющим членом в твёрдое бедро, между ними — скомканная простыня, большие ладони Дина оглаживают скулы Джареда, вплетаются в волосы на висках, поцелуй становится жарче, глубже, жаднее. Падалеки скулит во влажный умелый рот, и Дин отстраняется, прижимается лбом ко лбу Джареда, ведёт пальцем от подбородка через губы. Джаред зажмуривается, ловит палец, лижет, всасывает, царапая зубами. Ему очень хочется, чтобы Дину нравилось. Чтобы Дину хотелось. — Ты чего творишь? — улыбаясь, шепчет Дин, дышит часто. Джаред открывает глаза и словно обжигается о тёмный, жаркий взгляд. — Нельзя? — бормочет он, не выпуская палец изо рта. — Где научился, а? — Дин отнимает руку, наваливается сверху, извернувшись, выкручивает из тесноты между их телами скомканный влажный жгут из простыни, отшвыривает в сторону, и Джаред чувствует сразу же — там так много и так крепко, что никаких сомнений не остаётся: ему удалось. Он не знает, что делать дальше — но ему так хочется это «дальше», что он лезет рукой вниз, трогает, и Дин шипит сквозь зубы, откидывая голову. — Нигде… — шепчет Джаред, елозя пальцем по гладкому, влажному. — Честно. Сам… — Врёшь. Дин выдёргивает руку, припечатывает её к матрасу своей ладонью. Глаза налиты какой-то злой, горячечной нежностью. — Не вру, Дин, я не вру, у меня никогда… никого… Дин рассматривает его так пристально, что Джаред окончательно теряется — втискивает затылок в подушку, губы дрожат. Костяшками пальцев Дин небрежно приглаживает растрёпанные волосы Джареда, зажимает пряди, несильно тянет. — Тебе что вообще нужно, малыш, а? — странным голосом спрашивает он, и Падалеки теряется, не понимая, в чём подвох. — Зачем ты всё это… Со мной так не пройдёт, понимаешь? Что тебе нужно? — Ты, — шепчет Джаред вечность спустя. — Ты мне нужен. И закрывает глаза, и подставляет губы, и льнёт к обнажённому тяжёлому телу, безуспешно пытаясь выкрутить запястье из хватки Дина. Ему уже всё равно, как и почему, главное — кто. Дин внезапно отпускает его, скатывается на спину, и Джареда обдаёт холодом. Он растерянно моргает, в горле встаёт предательский комок. — Дин? — Чёрт, — Дин с размаху бьёт кулаком по постели, скалится нехорошо, глядя в потолок. — Просто заткнись, малыш, ладно? — Дин, я… — Блядь, я что сказал?! Джаред чувствует себя сокрушительно, омерзительно несчастным. Ему холодно, несмотря на солнце, заливающее кровать сквозь жалюзи, несмотря на липкую жару в комнате. — Ты пойми, — где-то за миллион миль от него говорит Дин. — Я не хочу, чтобы ты вообще был рядом. — Он кривится, и Джаред понимает: лжёт. — Вообще не хочу. Я не понимаю, какого чёрта потащил тебя с собой. — Он, кажется, уговаривает сам себя, и Падалеки плюёт на всё — перекатывается на живот, взбирается сверху, сжимает бёдра изо всех сил, тычется губами бестолково, ноет: дай мне, дай, Дин… Ему удаётся поцеловать этот сумасшедший, совершенно блядский рот — и Дин отпихивает его от себя, глаза всё такие же тёмные, злые, нежные. Хочет что-то сказать, но где-то далеко грохает дверь, и Дин моментально изворачивается, ныряет рукой под подушку, выхватывает «берсу», одновременно подминая Джареда под себя, закрывая собой. На пороге в мутном полумраке неуверенно топчется приземистая фигура в цветастом. — Perdone, senor… — растерянно бормочет она, отступая и задевая ногой гремящие вёдра и швабру. — Por que no habеis golpeado? — рявкает Дин с облегчением, пихая пистолет под матрас. — Блядь, в следующий раз пристрелю, если не будет стучаться, мать её… — Perdone, perdone, — бормочет горничная и захлопывает дверь. — Сучка! — рявкает Дин, вскакивает и стремительно уходит в ванную. Только что был рядом, грел, прижимал к себе — и вот, только пустота рядом с Джаредом, и узкая кровать кажется бесконечной и холодной. Падалеки закрывает лицо ладонями. — Одевайся! — доносится из ванной. Джаред горько сглатывает, ищет джинсы, скрученные комом, лезет в сумку за чистой футболкой и трусами. Ему непонятно, почему Дин оттолкнул его, зачем врал, когда и вправду хотел… В ванной шумит вода, и очень хочется в туалет. Джаред нарезает круги по комнате — взъерошенный, в разобранных чувствах, ужасно несчастный. Что ты вообще хотел, малыш? Да тебя же, тебя, Дин, ну что, что тут непонятного? Хлопает дверь — Дин выходит, одетый, волосы ещё влажные, губы зацелованные, взгляд бешеный. Меряет Падалеки с головы до ног. — Оперативно. — Дин, — Джаред без сил опускается на кровать, ноги не держат. — Что я… что я сделал не так? Дин смотрит на него, лицо чуть дёргается, кривится, как от боли. Он с силой проводит рукой по волосам, вцепляется в короткие мокрые прядки, скользит взглядом по комнате, словно ищет спасения. — Всё, — отвечает он коротко, словно бьёт наотмашь. — Всё не так. Джареду хочется плакать. Он протискивается мимо Дина в ванную, мочится, безразлично глядя на своё отражение в затуманенном зеркале, жуёт нижнюю губу, наверное, до крови уже. Где-то в глубине сознания мелькает опасливое: неужели всё это — из-за Брока? Неужели Брок был… лучшим? Лучше него, Джареда? Он и не подозревает, что одновременно и близок к истине, и далёк от неё. Джаред медленно выходит из ванной. Дина в номере нет.