Малыш

*** Нет, нет, нет. Ей-богу, меня просто пришибло тогда, когда он сказал, что никогда и ни с кем. Когда он сказал, что хочет меня. Хочет, понимаете? Готов отдаться — целиком, без остатка, вложить мне в руки, делай, что хочешь, Дин, я твой. Я не имею права, слышишь, ты?! После того, что было, после Брока, в конце концов, — и перед тем, что ещё будет. Я вообще ничего не знаю — одно дело, что я верю в то, что мы выберемся, но совсем другое — кровь на моих руках. На руках, которыми я гладил тебя сегодня и, блядь, наслаждался каждой секундой. Напиться бы… Где в этой дыре можно напиться? Он смотрел на меня глазами побитой собаки, несчастный, злющий, потерянный. Я всё понимаю, малыш, вот веришь или нет — всё. Я не знаю, что на меня нашло ночью, когда я позвал тебя к себе, я не знаю, зачем позволил себе поцеловать тебя, твой рот, нежный, отзывчивый рот, при мысли о котором у меня мурашки по телу… Господи, какого чёрта ты вообще попал в мою жизнь, что я натворил, что я, блядь, натворил? Я так хотел жить вечно, малыш. Я так хочу, чтобы всё это закончилось. Я хочу отправить тебя домой — но нельзя. Хочу, чтобы ты исчез — ты не можешь. Надеюсь, мои парни втолкуют ему, что к чему. И он поймёт. Вопрос в другом — смогу ли я удержаться? Уже не смог, Винчестер. Впустил в себя этого щенка, подарил ему какую-то на редкость хреновую надежду. Зачем?! Ты — не Дженсен Эклз, запомни это, Винчестер. Раз и навсегда — запомни. *** Пьяный в стельку Дин появляется ближе к вечеру, когда жгучее рыжее солнце закатывается за крыши домов, по пыльным улицам ползут сизые тени, а жара становится удушливой. Всё то время, пока Дина не нет, Джаред сидит в номере, бездумно щёлкая каналы допотопного чёрно-белого телевизора, намертво привинченного к стойке на стене. Ему даже удаётся подремать, но любой шорох, звук, голоса — и он просыпается, липкий от пота, во рту — сухо, как в пустыне, и горько, словно он разжевал таблетку антибиотика. Пару раз к нему заглядывает Мэтт, зовёт пожрать, один раз заходит Крис, приносит бутылку воды, советует забить на всё. Как будто это так просто — забить на всё. Когда Джаред слышит голос Дина, то моментально вскидывается, сдирает с себя мокрые простыни, судорожно ищет штаны. Путаясь в брючинах, натягивает их, прыгая на одной ноге. Дин где-то там, в коридоре, что-то неразборчиво говорит и, кажется, даже смеётся. Джаред открывает дверь, не успев толком одеться — расхристанный, майка задралась, зацепившись за пояс джинсов, волосы дыбом, выглядит как полный фрик. Они втроём стоят в коридоре — парни поддерживают Дина, тот покачивается, привалившись к стене, свесив голову на грудь. От него за версту разит дешёвым пойлом, запашок хуже, чем у того, боббиного. — Довёл босса, — завидев Джареда, ворчит Крис. — В первый раз за последний год налакался, как свинья. Джаред растерянно хлопает глазами. Хочет что-то сказать, но Дин тяжело поднимает голову и смотрит на Падалеки в упор расфокусированным, туманным взглядом. — Ты здесь, — говорит он, словно констатирует факт. Пошатывается, опираясь на плечо Криса, трясёт головой, словно прогоняет наваждение. — Идём, босс, — говорит Кейн, мягко таща его к в номер. Джаред вынужден отступить, пропустить эту нелепую процессию — Дин плетётся еле-еле, загребая ногами и бормоча под нос испанские ругательства. Крис дотаскивает его до кровати, сваливает, как мешок. Дин раскидывается морской звездой, сглатывает, кривится и подтягивается вверх на локтях. — Б’шка круж’тся, — сообщает он. — Неудивительно, — говорит Мэтт. — Здесь всё бухло делают из ящериц*. — Чего? — таращится на него Крис. — Из кактусов, долбоёб! ____________ *Мэтт путает агаму (ящерицу) и агаву — кактус, из которого делается текила __________ Дин снова смотрит на Джареда, который истуканом стоит в углу, не зная, куда себя деть. — Что он здесь д’лает? — Живёт он тут, — говорит Крис и суёт Дину пластиковую бутылку воды. — На вот, выпей. Ну и дал ты, босс. Боюсь даже предположить, сколько на тебя ушло, чтобы ты явился в таком виде. — Б’тылка. С п’ловиной, — сообщает Дин между глотками. Вода льётся на футболку, он удивлённо смотрит вниз, пытается стряхнуть, передумывает и решительно выливает остатки на голову. Фыркает, встряхивая головой, как пёс. — Все проваливайте, — неожиданно чётко выговаривает Дин, и на долю секунды Джареду кажется, что он абсолютно трезв. — Как скажешь, босс, — говорит Мэтт, усмехаясь. — Понадобимся — зови. Они уже почти на пороге, и Джаред, помявшись, тащится за ними, как ему в спину летит повелительное: — М’лыш, останься. Падалеки ловит на себе внимательные взгляды Мэтта и Криса. Предупреждающие. Жёсткие. И даже где-то сочувствующие. Ему бы, по-хорошему, тоже уйти, оставить Дина проспаться, но это невозможно. Дин же сам позвал. Сам. И Джаред, торжествующе улыбаясь, захлопывает дверь. Дин потирает шею, раскинувшись на подушках. Похлопывает по кровати рядом, как тогда, ночью. Пьяный, расслабленный, в глазах — какая-то ленивая истома, жаркая, неправильная, наигранная. Джаред не хочет, чтобы это случилось сейчас, когда Дин… такой. Поэтому он стоит, не двигаясь, как бы отчаянно не хотелось ему броситься к Дину в объятия. — Подойди, — хрипло просит Дин. Именно просит, не приказывает. — Давай я принесу тебе ещё воды, — тихо говорит Джаред, отводя глаза. — Иди сюда, я сказал, — в голосе проскальзывают знакомые стальные нотки. Джаред трясёт головой. — Это… неправильно, — наконец выдавливает он. В глазах Дина расцветает дурацкая весёлость, они начинают сиять, как крошечные зелёные огоньки. — Да не бойся ты, — говорит он. — Я не собираюсь тебя лапать, нельзя мне. Давай просто поговорим, малыш. Что скажешь? Джаред осторожно подходит и присаживается на самый краешек. Его обдаёт вонью перегара, но он держится стойко, наклоняется вперёд, когда Дин тянет его к себе, роняет себе на грудь, жёстко берёт за волосы и пьяно смотрит в глаза. — Рассказать тебе, почему я занялся этим дерьмом, малыш? — выдыхает он в лицо Джареду, и тот стойко выдерживает мерзкий запах. Не дожидаясь ответа, Дин отталкивает Падалеки, яростно трёт лицо, словно хочет содрать кожу. — Потому что когда-то у меня всё было гораздо хуже, чем у тебя. Гораздо, блядь, хуже. Детство в инр… ирнт… интернате, где детки-сиротки трахали друг друга почём зря. За жрачку, за сигареты давали санитарам, охранникам, школьному психологу… Спросишь, где такое возможно в Соединённых-мать-их-Штатах-грёбаной-Америки? Канзас, Мерривил. Запомни это, малыш, и никогда, слышишь, никогда не давай им тебя забрать туда, слышишь? — Он бормочет этот бред сквозь пальцы, невнятно, глотая слова, и Джаред отчаянно кивает. — Дин… — Заткнись. Они считали меня сначала просто смазливой деткой. Мне было птн… пятнадцать. Блядь, я и был такой деткой… пару лет. Меня трахали, знаешь ли. — Он усмехается, тон его почти будничный. — Очень хорошо, качественно, до порванной задницы и разбитого рта, но недолго. Через пару лет я… блядь. Я пришёл ночью в спальню к старшим и прирезал одного из них, который… особенно отличался. Непомерным хером и мерзким блядским характером. «Дженни-детка, иди к страшему братику», — передразнивает он неведомого обидчика неожиданно высоким, ломким голосом. — Я его прирезал нахуй. Разбил зеркало в душевой и осколком… — Он закашливается, глуша то ли смех, то ли слёзы. — В общем, не вспоминать бы об этом никогда… Меня упекли за решётку, в заведение для несв… несовшр… несовершеннолетних. А там я хер кому дался, малыш. Дрался до смерти. Карцер, строгач, все дела… Но меня стали уважать. А потом… — он делает паузу, смотрит на Джареда почти ясным взглядом, только белки глаз — в красных прожилках. — Потом меня стали бояться. — Дин, не надо… — Я их всех поимел, малыш. Всех — за всё своё грёбаное детство. Отыгрался… А когда вышел — понял, что ни черта не умею. Только убивать. Трахаться. Ненавидеть. По-чёрному. Он смотрит на Джареда так, словно ищет поддержки, а Падалеки хочется одного — заткнуть уши и бежать. Вместо этого он вцепляется в плечи Дина, смаргивает слёзы. — Дин, пожалуйста… — Крис и Мэтт… мы с ними вместе многое прошли. До хуя всего. Денег не было, родственников — ни единого, все либо бляди последние, либо на другом конце света. Я решил проблему просто — мы тупо ограбили магазин в этом сраном Мерривиле. Сняли полштуки и ударились в бега. Я тогда вообще всех ненавидел, малыш… Хотел всех выебать, понимаешь? Обычный говнюк, которого здорово поломали в интернате, в тюрьме… Таких сотни. Опасные, злобные твари. Я был таким, малыш. Весь, с потрохами. А потом мы встретили Бобби. — Дин ложится на спину, невидяще смотрит в потолок, он за сотни миль отсюда, в Нью-Мексико, в своих воспоминаниях. — Едва не пристрелили его сначала… Он нас скрутил, старый хер, а потом, вместо того, чтобы сдать копам, накормил до отвала. И спросил, какого чёрта. И что мне нужно было ему ответить, а, малыш? Что я, блядь, мщу всему миру за своё несчастное детство? Ах, боже мой, психологи по мне плачут, какой, чёрт побери, кладезь для изучения комплексов юного психопата… Ну я ему и сказал, куда ему идти. А он… — Дин закашливается снова, утирает рот. — А он сказал, что я дурень. — Он смеётся. — Все мы дурни малолетние. И что нас всё равно рано или поздно заловят, и тогда мало не покажется. — Он предложил вам переждать у него, да? — В точку, малыш. Именно так. Добрый старик Бобби… — Вы хотели его убить? — внезапно похолодев, спрашивает Джаред. Дин невесело кивает. — Я не могу поверить, — бормочет Падалеки. — Ты… ты другой. Ты же совсем другой сейчас. — Я Дин Винчестер, — усмехается Дин. — Я очень давно не был другим. Сейчас я просто стараюсь — очень, блядь, стараюсь — держать себя в руках. — Дин, скольких ты убил? — Я же говорил тебе. Не считал. Достаточно для того, чтобы копам отдали приказ стрелять на поражение. Джаред в ужасе трясёт головой. — Дин… — Страшно тебе, да, малыш? Страшно?! — Дин скалит зубы, тянет к себе Джареда, встряхивает, как щенка, и тот скулит, пытаясь отстраниться. — А мне не было страшно, вообще. Лет с пятнадцати. Я… ненавидел, а это сильнее. Сильнее страха. Я стал бояться только сейчас, малыш. По-настоящему. — Он притягивает Джареда ближе, но уже без злобы — с нежностью, похожей на ту, утреннюю. — Я совсем разучился это делать… — Дин, послушай… — Нет, ты послушай. Ты свалился на мою голову, — тихо рычит Дин, — заставил меня взять тебя с собой, потому что напомнил мне меня же, чёрт, понимаешь? Меня. Только ты хотел себя убить, а я — всех. Я слишком хорошо владею собой сейчас, чтобы позволять себе всякие глупости, но ты… ты всё разрушил. — Почему? — скулит Джаред. — Потому что я стал узнавать себя, — шепчет Дин ему на ухо, щекоча дыханием, губами пряди волос. — Себя, настоящего. — Я хочу тебе помочь, Дин… Не хочу разрушать. — Джаред всхлипывает. — Я думал… — Ш-ш, — палец Дина ложится на губы. — Иногда мне кажется, что это не так уж и плохо. Но мне страшно — и это неправильно. Мне страшно за тебя, малыш. Как это — убивать людей? Просто. А сначала было сложно? Джаред глотает слёзы, вытирает лицо о плечо. — Я во многом был неправ, малыш, — говорит Дин. — Знаю, смахивает на приём у мозгоправа, но лучше вовремя признать вину, чем нагружать себя целым возом этой хуйни. Я столько человек на тот свет отправил… невинных, в принципе. Они все пытались мне помешать. Вставали у меня на пути. Всякое такое… Сначала было… мерзко. Потом — похуй. Я был страшным человеком, малыш. Ещё недавно… года три назад. — А потом что случилось? — А потом случился Брок. — Ты… его любил? — слова тяжело застревают в горле. Дин качает головой. — Просто трахался. Чтобы не убивать. Приходил с дела, заваливал, вставлял и забывал о том, что в этот раз не спустил курок. Брок всё понимал. Давал сразу, как только видел, что я на взводе. Это здорово помогало. И я привык. Я знаю, я болен, малыш, — он усмехается горько. — Только сейчас у меня вроде как ремиссия. Знаешь, как при раке. Когда непонятно, вылечился или нет. Остаётся только ждать. — Я хочу помочь, Дин! — Джаред рвётся к нему, сжимает в объятиях, заплетается вокруг всем телом, ногами, руками… — Я не знаю, как, научи меня, дай мне помочь тебе, чтобы больше никогда, никогда такого не было… Хочу вместе, всегда, с тобой, Дин, только с тобой… Мне тоже некуда идти, только с тобой, только куда ты… Я очень хочу тебя, хочу помочь, чтобы ты не вспоминал больше, не думал об этом всём вообще… — Он хлюпает носом. — Ты не можешь быть злым, Дин, не можешь быть плохим… ты не виноват совсем, что они тебя засунули туда, Дин, и заставили… — Он давится слезами, и Дин укачивает его в объятиях, как маленького, прижимая к груди и касаясь губами его волос. — Я не буду Броком, я буду для тебя Джаредом… Джеем… малышом… Ди-и-ин… Он понимает, что несёт чушь, но остановиться не может, и всё это похоже на горячечный бред, приправленный алкогольным душком, горечью пьяной исповеди убийцы и слезами невинного — эдакий коктейль для вызова таких демонов, о которых и помыслить страшно… Объятия Дина крепки, в них есть что-то… братское, нежное, почти любовное, и Джаред медленно успокаивается. Дин отстраняет его от себя, укладывает на кровать, нагибается близко-близко. — Отчаянный ты, малыш. — Ты меня выбрал, — шепчет Джаред. — Ты сам меня позвал. — Наверное, это наказание за все мои грехи, — усмехается Дин, касаясь пальцем губ Падалеки. — Блядь, кажется, я становлюсь чересчур разговорчивым, пора завязывать бухать. Ты ничего не слышал, ладно? — Я всё слышал, — упрямо говорит Джаред. — Я тебе помогу. — Я не буду спать с тобой, малыш, — как-то обречённо констатирует Дин. — Ты будешь делать всё, чтобы излечиться, Дин. Брови Дина ползут вверх. — Опять ты хамишь? — Нет, — ясно улыбается Джаред, смаргивая слёзы. — Просто напоминаю тебе того, кем ты был, Дин. — Умный какой, — с неподдельным восторгом говорит тот. — Быстро схватываешь. — Не издевайся, Дин, — просит Джаред, шалея от собственной смелости. — Лучше давай, поцелуй меня. Это не так просто, как убивать людей, но всё же стоит попробовать. Утром у тебя получилось неплохо. — Оборзел окончательно, — смеётся Дин, наклоняется и легко проходится губами по губам Джареда. Отстраняется и валится на спину. — Ди-ин… — Я пьян. Отвали. Дай поспать, малыш, исповедь окончена, а всякие глупости — завтра. — Я никуда от тебя не денусь, — шепчет Джаред, кладя руку на грудь Дина, туда, где тяжело бухает сердце. — Очень жаль… — бормочет Дин, закрывая глаза. Но Джаред делает вид, что не слышит.