Малыш

*** Будь он проклят. Малыш возомнил себя спасителем — как мне доказать ему, что спасать уже некого? Что от Дженсена Эклза остались жалкие воспоминания, а Дин Винчестер в жалости не нуждается? Я боюсь за него, глупого, бестолкового, полного идиотской надежды… Сегодня он устроил мне маленький бунт, эдакий демарш — попытка доказать мне, что он уже взрослый и способен сам решать… за меня. Я орал на него, а сам хотел… хотел… чёрт. Его слишком много, даже когда кажется, что мало, что он специально прячется, чтобы не злить меня. С той ночи, когда я вывалил ему всё, он не сводит с меня глаз. Не говоря ни слова, умоляет взять его себе. Принять как должное. Эклз бы этого хотел. Более того — он бы с радостью согласился на попытки спасти его от помешательства. Дин Винчестер — ни за что. Никогда. Кого ещё здесь нужно спасать… Он мешается, он везде, везде… Я ошибся, взяв его с собой тогда, в Нью-Мексико. Господи, как же я ошибся… Я не смогу с ним. Но самое страшное: мне всё чаще кажется, что я не смогу без него. *** На ночь они останавливаются на пустынном пятачке на обочине безымянного шоссе — громкое слово, конечно, так, в меру разбитая дорога, пролегающая между двух плоских возвышенностей, поросших всё теми же старыми добрыми колючками. Шофёр, которого зовут Пабло, на жуткой смеси английского и испанского предлагает ночевать в кузове, на всякий случай назначив дежурных — места тут глухие, тропы исхожены наркокурьерами, контрабандистами и прочей шушерой, так что осторожность не помешает. Они все тянут спички — первым выпадает Крису, следом — Дин. Мэтт замыкает цепочку. Джареда из лотереи исключили. — Растущий организм должен спать, — назидательно говорит Мэтт. — Пошёл ты… — И молчать. Падалеки угрюмо расстилает на земле спальник — он насиделся в вонючем кузове, ему хочется впрок надышаться посвежевшим ночным воздухом. Он ложится и пялится в темноту, оперевшись спиной о колесо. Пабло лезет в кабину спать, Крис отходит к груде валунов футах в десяти от машины, садится и закуривает. Мэтт остаётся в кузове, отговорившись тем, что внутри теплее. Рядом — только Дин. Он нарочито медленно курит, не глядя на Джареда. Неспешно расстилает спальник — не то, чтобы очень близко, но, по крайней мере, с той же стороны грузовика, у переднего колеса. Ложится поверх, закидывает руки за голову. Джаред различает в темноте его смутный профиль, слишком тёмный, чтобы можно было разобрать, улыбается он или хмурится. — Тебе не холодно? — Нет, — коротко отзывается Дин после паузы. — Я не знал, что в пустыне по ночам такой дубак, — признаётся Джаред. Дин молчит. — А вообще я в первый раз так далеко от дома. Раньше дальше соседнего Смоллвиля не выезжал. Денег особо не было на поездки, да и с друзьями напряг… — Джаред усмехается. — Никогда не умел толком дружить. И не с кем было… — Он зеркалит позу Дина, закидывая руки за голову, смотрит в густое, чёрное, беззвёздное небо. — Один приятель был, Майк, так его какой-то мудак сбил на шоссе, пьяный… Майк… он, короче, после этого в больнице долго лежал, а потом выписался, но ходить уже не мог. И говорить тоже. Жутко было… Моим-то срать было на мои проблемы, чего я боюсь, там, или из-за чего переживаю… Всё равно что один. Он переворачивается на бок, подкладывает ладонь под щёку, смотрит на тёмный неподвижный профиль Дина. — Мне иногда хотелось их убить, — говорит он. Тишина. — Я даже хотел как-то раз поджечь дом и удрать. Мне лет тринадцать тогда было. Отец ещё не свалил, жил с нами, и мне здорово от него доставалось. И у матери не ржавело, когда бухло кончалось. Сестру было жалко немножко, но она со мной вообще никак. После того, как попыталась… — Джаред внезапно осекается, воспоминание слишком болезненное, чтобы продолжать. Дин еле слышно вздыхает. — Ну? — спустя минуту, долгую, как вечность. У Джареда ёкает где-то под сердцем. — У неё не было денег на дозу, — тихо говорит он. — Она просила этого парня дать ей в долг, но он не согласился. Мне было… — он откашливается. — Мне было, кажется, двенадцать. Она сказала ему, что он может взять меня в счёт оплаты. И делать со мной всё, что захочет. Так она сказала… — Джаред зажмуривается, отсекая дальнейшие воспоминания. Ему противно, больно и гадко, как было тогда, но он не может не говорить. И слова льются потоком, бесконечные, обречённые, полные показного равнодушия, и он срывается только на последних — и давится дурацкими слезами, кусая кулак. Дин молчит всё то время, пока Падалеки говорит. Не делает попыток остановить этот кошмар. И когда Джаред умолкает, еле слышно всхлипывая, Дин внезапно оказывается рядом. Рывком расстёгивает спальник, заползает внутрь, боком, обжигая нестерпимым жаром, обнимает так, что Джаред на секунду думает, что задохнётся. Он по-прежнему молчит, только стискивает лохматый затылок, прижимая к своему плечу, и Джаред вытирает глаза и нос о рукав футболки Дина, и думает, что они в чём-то похожи, он и Дин, которого тогда звали как-то по-другому… Он не успевает додумать мысль, когда по его щеке скользят прохладные пальцы, цепляют подбородок, и рот накрывают самые нежные, самые охренительные, самые правильные губы на свете. Его язык — тёплый, влажный, ловкий. Осторожно вылизывает дёсны, скользит по зубам, проникает глубже, словно пробует на вкус. Пальцы крепко удерживают подбородок, вминаются в щёки, и Джаред срывается на тонкий приглушённый стон. Дин тут же отстраняется. Его лицо скрывает мгла. — Ты знаешь, что я такой же… — шепчет Джаред, тяжело дыша. — Порченный. — Малыш… — Дин выпутывает его из спальника наполовину, прижимает к себе. — Ты моё чёртово проклятие, ты знаешь об этом? Его ладонь плавно скользит по спине Джареда, сминая футболку, словно в нерешительности, и Падалеки стягивает её к чёрту, извернувшись в тесных объятиях. Кожа моментально покрывается мурашками, но он почти не чувствует холода. Дин хрипло выдыхает, крепче вжимая Джареда в себя, окутывая своим сумасшедшим теплом, его футболка задирается, кожа льнёт к коже… Джаред тихонько скулит, пробирается ладонью за пояс джинсов Дина, оттягивает его, отчаянно пытаясь нащупать пуговицу — ему нестерпимо хочется всего и сразу, и пусть опыта ноль, зато желания — хоть отбавляй. Дин просекает — и перехватывает руку Джареда, стискивает запястье. Падалеки хочет возмутиться, но затыкается, едва Дин снова принимается за его губы, скользя по ним языком, прикусывая, всасывая и выпуская с еле слышным влажным звуком. Одной рукой он сжимает запястье Джареда, другой оглаживает спину, грудь, ласкает горло, плечи, ведёт пальцем по впалому животу, упирается в ремень. Джаред мычит в поцелуй, Дин медлит мгновение, а потом ныряет ладонью внутрь — джинсы слишком свободные, чтобы этому воспрепятствовать. Но чёртова ткань давит, и Падалеки нетерпеливо дёргает бёдрами, подаваясь навстречу. — Тихо… тихо, малыш… — Ди-ин… — Ш-ш… Вжик молнии, холодок на возбуждённом члене, который тут же сменяется жаром диновой ладони. Джаред захлёбывается, судорожно вбирая воздуха больше, чем могут впустить лёгкие, втирается носом и губами в шею Дина, прикусывает горьковатую от пота кожу. Тот еле слышно шипит сквозь зубы, трётся небритой щекой о висок Падалеки. Его срывает окончательно в тот момент, когда Джаред выкручивает запястье из хватки Дина, рвётся рукой вниз, туда, где под джинсами горячо и твёрдо, хватает язычок молнии и тянет вниз. Дин бесшумно переворачивается на спину, закидывает Джареда на себя, целует жёстко, жарко… Их руки сталкиваются внизу, и Падалеки хнычет, потому что неудобно, потому что надо тихо, потому что мешаются чёртовы джинсы… — Хочу тебя, хочу тебя, Дин… — Джаред выгибается, и ладонь Дина ложится на его задницу. Чёртову молнию заедает, и Падалеки суёт пальцы в узкую прореху, там лишь тонкая ткань трусов, а под ней — влажный жар возбуждённой плоти. — Да блядь… — бормочет Дин, слегка отпихивая Джареда, сам дёргает молнию, выпутывает из петли пуговицу, оттягивает пояс вниз, спуская джинсы с бёдер вместе с бельём. Их руки снова сталкиваются внизу, цепляются пальцами; Джаред неумело обхватывает тяжёлый горячий член Дина, пытаясь войти в синхрон с тёплыми пальцами, сжимающими его собственную плоть. — Малыш… — Ди-ин… — Вот так, так… да… Не спеши. Дин скалит зубы, тяжело дышит, весь напряжённый, словно одновременно боится отпустить себя, отпустить Джареда… — Услышат… — Плевать. — Ди-и-ин… Боже… Острый запах бензина, смешанный с густым терпким ароматом горячего возбуждённого тела, кружит голову. Джаред зажмуривается до звёздочек в глазах, когда Дин большим пальцем делает что-то такое… такое… от чего окончательно сносит крышу — и всё то сумасшедшее, сладкое, нетерпеливое, заполняющее тело Джареда, внезапно концентрируется внизу, под ласковой шершавой ладонью. Он забывает, что всё ещё сжимает член Дина, неуклюже вывернув запястье, выгибается, часто-часто дыша, и это охренительно круто, это в миллион раз круче, чем любая подростковая фантазия — чувствовать каждым нервом, каждой клеточкой тела, как подкатывает, всё ближе и ближе… не только от уверенных нежных движений чужой руки, но от запредельной близости самого классного, желанного, охуенного человека на свете. Дина. Дина. Ди-и-и… Кончая, Джаред впивается зубами в плечо Дина, привкус ткани, сквозь него — запах разгорячённой кожи, на языке солоно… Его протряхивает с головы до ног острым, пронзительным, почти болезненным ощущением, бесконечно, безжалостно долгим… — Д…д…ди-и… Ладонь ложится на губы. — Ш-ш… Нервный узел, в которое превратилось его тело, медленно распускается, пульсируя теплом в паху. Дин уверенно доводит дело до конца, выжимает из Джареда последние капли, прижимая к себе содрогающееся тело — острые углы, косточки, голая кожа в испарине, запрокинутое лицо с дорожками слёз на щеках. Склоняет голову, мягко целует в губы. — Эй, ты как? Джаред с трудом открывает глаза — лицо Дина над ним, близкое, заполняющее весь мир. И вспоминает сквозь невероятную сладкую посторгазменную истому… — Ох, Дин… блин, я забыл… прости… — Неудивительно, — одними губами шепчет Дин, улыбаясь. У него всё ещё стояк, Джаред чувствует его косточкой на бедре. — Я совсем… господи, Дин, я вообще чуть с ума не сошёл… — Видел, — усмехается тот. — Дай мне… — Малыш… — Дай мне, я сам… сам хочу… Его узкая горячая ладонь скользит по собственной сперме, обхватывая упругую горячую плоть. — Как надо?.. Так?.. Ди-ин, пожалуйста, скажи мне, как… Дин закусывает губу, ресницы дрожат, блики неверного света скользят по напряжённым мускулам живота. Кладёт свою руку поверх пальцев Джареда, сжимает, неторопливо ведя вверх-вниз. — Понял… я понял, Дин… На его шее бешено бьётся жилка. Глаза темнеют, безупречно очерченные губы с еле слышным хрипом выдыхают воздух. — Резче, малыш… Сильнее… — Хорошо, хорошо… Под пальцами пульсирует, почти звенит — Джаред упивается собственной властью над этим великолепным телом, его распирает от ощущения собственной силы, рвущейся наружу через шёпот, дыхание, неловкие движения… Дин тащит его к себе за волосы, грубо, резко, захватывает его губы, проталкивает язык в рот, глушит поцелуем невнятный хриплый стон. Мышцы во всём теле напрягаются, как у борца, и в руку Джареда бьёт горячее, обволакивает пальцы. — Ох, Дин, да, да, да, да… — лепечет он, замирая от восторга, когда Дин откидывает голову назад, открывая горло — кадык ходит судорожно, нижняя губа прикушена, тело бьёт дрожь. Это охренеть как потрясающе, думает Джаред, и у него снова встаёт. Дин прерывисто дышит, отходя. Издаёт сдавленный смешок. — Это было что-то, малыш… — Тебе понравилось? Понравилось, да? — взволнованно спрашивает Джаред, притираясь ближе, зарываясь носом в шею, чувствуя, как пальцы Дина пробираются в волосы, ласкают затылок. — Угу. — Дин, Ди-ин, ну я же знал, знал, что ты хочешь, что ты… что я… что я лучше Бр… — Он осекается, когда Дин внезапно резко и больно тянет его голову назад. — Хватит про Брока, — неожиданно грубо говорит он. Отпускает Джареда, вытирает себя его же футболкой, застёгивает джинсы и тут же лезет за сигаретами. Падалеки жалобно наблюдает за ним — полуголый, дрожащий от холода. — Опять скажешь, что мы не должны были этого делать, да? — тихо шепчет он в спину Дина. Раздаётся щелчок зажигалки, тянет дымом. — Не должны были, конечно… Лезь в мешок, замёрзнешь. Джаред упрямо мотает головой. — Я с тобой. — Мне скоро Криса сменять. — Я с тобой. — Ложись спать, малыш. — Не хочу. Хочу с тобой, рядом… — Тебе мало было? — Дин вздёргивает бровь. — Мало, — решительно говорит Джаред. Подползает ближе, прижимается грудью к спине Дина, обвивает руками за шею, лижет за ухом, и Дин дёргается. — Блядь, щекотно. — А так?.. А вот так?.. — Малыш… — Ди-ин… Поцелуй со вкусом дыма, горький и бесконечно нежный. — Скажи ещё раз, что мы не должны этого делать, Дин… — Заткнись. Иди сюда. Кейн, стоя в нескольких шагах от них, неразличимый в темноте, неслышно усмехается и возвращается на камни. Ему так и не удалось стрельнуть сигарету.