Фарфор

Гарри прикладывает руку к округлившемуся животу Джинни и с удивлением чувствует ответный толчок. — Это он тебя так приветствует, — она улыбается, накрывая его ладонь своей. — А давно шевелиться начал? — Уже почти неделю. Я так испугалась в первый раз, но мама с Герм меня быстро успокоили. Да и Рон все время был рядом. Упрек в ее голосе звучит довольно мягко, но Гарри все равно накрывает удушливая волна стыда. Он тоже должен был быть с ней. Должен был поддерживать Джин вместо того, чтобы прятаться в подземельях Хогвартса и спальне Драко. Неужели совести совсем не осталось? Сколько он собирается себя жалеть и потворствовать прихотям? Понятно же, что в итоге придется делать выбор. Если бы Гарри еще чувствовал в себе хоть каплю сил для этого! Врач говорил, что лекарства могли бы улучшить его состояние, но нет, спасибо, он сыт по горло их побочными эффектами. А как тогда взять себя в руки? Может, возобновление сеансов со Снейпом поможет? Гарри чувствует, как по телу пробегает дрожь при мысли о посещении больницы, но ведь всегда можно попробовать сходить к нему домой. Или это будет уже слишком? В последний раз Гарри был у Снейпа около месяца назад, кажется. Надо попробовать уговорить себя дойти до его кабинета на этой, ну, в крайнем случае, на следующей неделе. — Обещаю, — голос совсем не хочет слушаться, приходится откашляться, — я буду теперь практически каждый день заглядывать к тебе... к вам. Хотя бы ненадолго. — Спасибо, милый, — Джинни все так же продолжает улыбаться, — мы скучаем по папочке, да, малыш? В ответ ребенок еще раз толкается и затихает, словно подтверждая ее слова, а у Гарри комок встает в горле от собственной лжи. Он знает, что не выполнит обещание, даже если сильно постарается. Не в нынешнем своем состоянии. — Ты сегодня останешься? — снова подает голос Джинни. — Да, конечно. К сожалению, у Гарри закончились все мнимые и реальные причины, позволяющие убежать этим вечером из Норы. Сегодня суббота, и у него нет совершенно никаких несделанных дел. Есть только желание спрятаться в своей комнате если не навсегда, то хотя бы до весны, но это даже с натяжкой нельзя назвать причиной не провести вечер с семьей. Джинни бы этого просто не поняла. Впрочем, не то, чтобы Гарри совсем уж была неприятна ее компания, но в каждой проведенной вместе минуте чувствуется некая фальшь. Будто они просто играют в семью и говорят друг другу прописанные в сценарии фразы. Внутри все сжимается от ужаса при мысли о том, что так будет всю их дальнейшую жизнь. На семейном ужине непривычно мало народа. Рон сидит хмурый и цедит слова сквозь стиснутые зубы — Гермиона опять убежала в свой выходной на работу. Говорила, что задержится всего на пару часов, но, видимо, ждать ее придется дольше. Артур и Молли стараются завести непринужденную беседу, которая то и дело обрывается, сменяясь неуютной тишиной. Гарри и рад был бы поболтать с Роном и как-то его успокоить, но ему самому сейчас слишком паршиво. Он просто не находит в себе сил для подобного разговора. В результате, ужин все заканчивают в полном молчании. Уже позже ночью, лежа в обнимку с Джинни в кровати, Гарри никак не может уснуть. Неприятные мысли без конца лезут в голову, не дают покоя, вынуждая ворочаться на удушливо пахнущих мелиссой простынях. До воя хочется, чтобы в жизни хоть что-то давалось проще и легче, но куда там — одна безнадега со всех сторон. Если бы Гарри только мог быть тем, кем она хочет его видеть! Любящим, заботливым, поддерживающим. Таким мужем, каким Рон стал для Герми, каким отец был для мамы. Вот только Гарри не может, даже не пытается постараться. И не столько из-за ориентации или болезни, сколько из-за собственной ущербности, что ли. Он чувствует себя неполноценным, изуродованным калекой, лишенным чего-то такого, что есть у каждого человека. Возможно, это тот самый внутренний стержень, который в нем сломался во время Битвы за Хогвартс. Он не знает. Чувство долга грызет изнутри, не позволяя делать то, что действительно хочется. Будь Гарри кем-то другим, мог бы от него отмахнуться, но вбитые с детства представления о правильности и неправильности тех или иных поступков прочно сидят внутри — не вырвать. Долг перед семьей сжимает горло сильнее удавки, не дает вдохнуть ни глотка свежего воздуха. Гарри буквально чувствует, как задыхается рядом с Джинни. Черт, а ведь еще совсем недавно он считал, что любит ее. Идиот. Если бы у него была возможность изменить прошлое, Гарри точно знает, что сделал бы в первую очередь — не согласился бы на проведение того чертового ритуала, никогда бы не предал Драко. Лежать в кровати больше нет никаких сил. Кажется, будто он обнимает совершенно чужого человека — непонятного, незнакомого, равнодушного ко всем его страданиям. Понимая, что с такими мыслями все равно уснуть не получится, Гарри осторожно высвобождает руку из-под головы Джинни и медленно встает, чтобы не потревожить ее сон. Он вслепую нашаривает очки на тумбочке, палочку, мантию, затем тихо выходит из комнаты и закрывает за собой дверь ее спальни. Не их. На ходу одевшись, Гарри зажигает слабенький Люмос и решает скоротать время до рассвета на кухне. Глубокой ночью Нора кажется почти мертвой, совершенно необитаемой. Впрочем, теперь и днем здесь не слишком многолюдно — большинство детей покинули Молли и Артура. Под одной крышей с ними живут только Рон, Гермиона и Джинни. Даже Джордж, потерявший Фреда, в итоге переехал в свой магазин — сбежал лелеять свое горе в одиночестве. Мерлин, столько ненужных смертей! Бессовестно врали газетные заголовки: в прошедшей войне не осталось победившей стороны — проиграли в итоге все. Гарри жаль Джорджа до слез, но он все равно умудряется завидовать даже ему. Тоже хотел бы спрятаться от всего мира и показываться на глаза семье от силы пару раз в месяц. Он подходит к окну, открывает настежь створки и закуривает. Холодный воздух тут же проникает под мантию, забирая остатки тепла, но Гарри не спешит накладывать на себя согревающее заклятье. Пусть будет холодно. Может, он подхватит какую-нибудь ужасную простуду и умрет в конце концов? Или закоченеет до смерти, если подольше так постоит. И никаких больше ненужных встреч и лживых обещаний, никаких вымученных улыбок и необходимости делать выбор. Только тишина, мертвая пустота и вечный покой. Было бы здорово. Гарри безмерно устал и от окружающих, и от себя самого. Внезапно из гостиной доносятся шорохи, а затем в кухню буквально вползает явно вымотавшаяся Гермиона. Судя по ее виду, она только вернулась с работы, хотя часы показывают уже начало третьего. Хорошо, что Рон в итоге не стал ее дожидаться, долго бы ему пришлось сидеть. Гермиона кладет на стол какие-то папки и свитки, а затем тяжело опускается на ближайший стул, так и не сняв свою теплую зеленую мантию. Кажется, будто она не замечает ни открытого окна, ни стоящего на его фоне Гарри, но эта иллюзия исчезает, как только в тишине темной кухни звучит ее усталый голос: — Дай и мне закурить. Устала, как собака. Гарри молча подкуривает еще одну сигарету и протягивает ей. Наблюдает, как Гермиона трансфигурирует забытую на столе чашку в пепельницу и с шумом затягивается. Она курит довольно редко, потому что Рон не переваривает запах табака, но, похоже, сегодня на мнение мужа ей плевать. Видимо, не только у Гарри в жизни полный кавардак. Лезть еще и в чужие проблемы совершенно не хочется, но он все равно спрашивает — обязывает блядский долг: — Ты в порядке? Ничего не случилось? — Да, все хорошо, — Гермиона делает глубокую затяжку, длинно выдыхает и только после этого продолжает: — Мы с Северусом разбирали сегодня один старый ритуал. Если повезет, его можно будет использовать для лечения Алисы и Фрэнка. Хотя, там еще так много работы, что какие-то надежды питать рано. Невероятно тяжело разобраться в хитросплетении этой древней магии — без Северуса я и половины механизма работы ритуала не поняла бы. Он так много знает! Герм всегда с неподдельным восхищением отзывается о Снейпе, и, в зависимости от настроения, Гарри то разделяет часть ее восторгов, то, как сегодня, с досадой морщится. Пусть он и признал заслуги этого человека перед магическим обществом, но Снейп всегда был той еще занозой в заднице. Угораздило же Гермиону не только устроиться к нему в ассистенты, но и убедить сальноволосого ублюдка лечить самого Гарри. Интересно, что ей пришлось пообещать за эту помощь? Сам Гарри никогда не жаждал делиться со Снейпом своими секретами, да разве Гермионе это объяснишь? Всегда думает, что знает все лучше других и плевать она хотела на чужое мнение. Гарри чувствует легкий укол злости и иррациональной обиды, но, конечно, ничего ей не говорит — обижать единственного человека, который хоть как-то его понимает, не хочется. Поэтому он подкуривает новую сигарету и выдавливает из себя очередную ложь: — Я схожу к нему на следующей неделе, Герм. — Хорошо, Гарри, как хочешь, — она тушит окурок в пепельнице и устало откидывается на спинку стула. Делает вид, что согласна с любым его решением, но, конечно, это совсем не так. — Как ты себя сейчас чувствуешь? Опять бессонница? Врать снова не хочется, поэтому Гарри решает сказать хотя бы частичную правду. — В последнее время я обычно сплю днем. Уроков мало, заняться особо нечем. — Ты мог бы чаще заглядывать сюда. Джинни по тебе скучает, — она даже не пытается скрыть в голове упрек. Спасибо, Герм, отличная поддержка! — Да знаю я, знаю, — Гарри проводит рукой по волосам и шумно вздыхает. — Она мне сегодня об этом говорила. Я постараюсь. От необходимости бесконечно оправдываться начинает болеть голова, и пару секунд Гарри всерьез думает над вариантом просто выпрыгнуть в окно на улицу. Если все провернуть быстро, может она и не заметит его бегства. Мало ли. — А что там Малфой? — Гермиона сегодня в ударе — по всем больным точкам проходится. Им нечасто выпадает возможность поговорить наедине, но Гарри бы предпочел, что бы не выпадала вовсе. — Ты все еще видишься с ним? — Да, изредка. Гарри знает, что стоило ответить отрицательно, но он так устал врать в каждом слове, так устал прятаться. Очень хочется, чтобы Гермиона просто пошла спать, вот только вместо этого она разворачивается к нему и смотрит прямо в глаза. На кухне достаточно темно, но в ее взгляде ему чудится жалость вперемешку с осуждением. А может они и правда там есть. — Ох, Гарри, — голос Герм становится таким несчастным, будто Гарри на ее глазах свернул шею Живоглоту. — Рано или поздно тебе придется выбрать между ним и Джинни, и сам понимаешь, какой выбор будет правильным. Ты же не хочешь, чтобы твой ребенок терпел унижения? И если о вашей интрижке станет известно в школе, тебя могут выгнать с работы. Я-то все понимаю, правда. Всем нам иногда хочется каких-то новых ощущений, чего-то менее привычного, может даже запретного. Но, Гарри, в магическом обществе каждый гей — хуже, чем сквиб, потому что на таком отпрыске может прерваться древний магический род. И может Малфою терять уже нечего, но у тебя-то есть обязательства! Просто задумайся хоть на секунду, какую боль это все может причинить Джинни, если о вас узнают. Эта лекция с перечислением и без того известных ему истин, сейчас абсолютно лишняя. Гарри наслушался всего этого от нее еще на шестом курсе, когда вынужден был посветить в их с Драко тайну. Тогда Гермиона тоже находила двадцать тысяч причин, которые должны были заставить Гарри образумиться. Не заставили. От Драко совсем не легко отказаться. Он закусывает губу, чтобы сдержаться и не рассказать ей, наконец, о своей ориентации. Вот только этом и так уже знает слишком много народа, не хочется, чтобы Гермиона ненароком проболталась Джинни. Иногда Гарри снятся кошмары о том, что Паркинсон присылает Джин письмо с подробным рассказом об их с Драко отношениях. Хорошо, что она ни за что не станет этого делать, чтобы не подставлять себя. Ох, блядь, как же все запутанно и хреново! — Замнем тему, ладно? Мне нужно еще немного времени. Долгую минуту Гермиона продолжает пристально смотреть ему в глаза, а потом слегка улыбается. — Как скажешь, — она поднимается со стула, очищает заклинанием пепельницу и снова возвращает ей вид чашки. — Я пошла спать. Может, и ты попробуешь? И закрой окно, пожалуйста, декабрь на дворе — еще заболеешь. — Доброй ночи, Гермиона, — как можно ровнее произносит Гарри, придушив клубящуюся внутри злость. — И тебе. Он провожает ее взглядом и облегченно выдыхает, как только остается на кухне один. Ох, Герм. Прежде чем лезть в его личную жизнь, могла бы попытаться разобраться с собственной. Рон явно не в восторге от всего, что происходит — наверняка, рано или поздно припомнит все эти ночевки на работе, сорванные ужины и выходные, периодический запах скотча и табака. А со своими заботами Гарри как-нибудь уж сам разберется. Бесит, что она видит в нем запутавшегося ребенка, а не друга. Да у него хотя бы есть регулярный фантастический секс! Вряд ли Рон может похвастаться такой же выдержкой, какая есть у Драко. Воспоминание о последней встрече отзывается неожиданным легким теплом внизу живота. Прикосновений не хватает до боли. Его прикосновений. Объятий, поцелуев, сладкого запаха волос. Просто Герм судит поверхностно, не понимает очевидного: Драко — его единственное сокровище. Изумительная драгоценность, которую стоит беречь, а не выкидывать, будто старую одежду. Только рядом с ним Гарри еще чувствует себя живым. Гермиона даже представить себе не может, насколько Гарри тяжело и страшно предпринять хоть один решительный шаг! Проблема заключается в том, что хочет Гарри этого или нет, может или нет — не важно. В итоге он в любом случае порвет с Драко. Но не сейчас, Мерлин, только не сейчас! Не теперь, когда они все еще купаются в этой глупой, но такой сильной взаимной любви. Может, через неделю. Может, к Рождеству. Как только соберется с силами поступить правильно. Попрощаться с единственным смыслом всей своей жизни. Навсегда. Какое-то время Гарри продолжает стоять у открытого окна, совершенно не чувствуя холода. Толком и не думает ни о чем, провожая взглядом падающие на подъездную дорожку снежинки. Затем все же заставляет себя закрыть ставни и вернуться обратно в спальню. Если его найдут утром на кухне — придется отвечать на ненужные вопросы, а Гарри совершенно не в настроении сейчас разговаривать. Джинни сладко спит, подложив под щеку ладошку, а второй рукой обнимает округлившийся живот. Кажется, что даже во сне она непроизвольно пытается защитить их малыша от любых бед. Гарри смотрит на нее практически равнодушно. Совершенно не понимает, почему ничего не чувствует по отношению к ней. Смешно, но Драко всегда вызывает в душе настоящий ураган эмоций, тогда как жена — только безмерное чувство вины. Это нелепо и немного больно. Он осторожно ложится в кровать и укрывается одеялом, стараясь не потревожить Джинни, но она все равно начинает ворочаться, придвигается к ближе и снова устраивается на плече. Гарри ничего не остается, как приобнять ее в ответ. Почему же он ощущает себя так, будто находится в капкане? Она же ему доверяет! А он только и может, что думать о Драко. Идиот. Если так будет продолжаться и дальше, Гарри окончательно похерит свой брак и станет изгоем в глазах всего магического мира. Этого нельзя допустить. Ни в коем случае. Его ребенку не нужен такой отец. До самого рассвета Гарри думает о том, что сказать Драко при следующей встрече. Необходимо с ним порвать, чего бы это ни стоило им обоим. *** Два дня спустя Гарри стоит возле входной двери дома номер четыре по Аддисон-Гарденс и пытается собраться с мыслями. Он чуть не свихнулся, пока обдумывал, как именно сообщить Драко херовую новость, но так и не остановился на каком-то окончательном варианте. Все фразы кажутся банальными, пошлыми, не отражающими и сотой доли того, что он чувствует. Дважды за эти дни он был дома, как и обещал. Эти визиты только укрепили уверенность в том, что с Драко пора прощаться. Не может эта безумная страсть и дальше отправлять жизнь им обоим! Нет никаких сомнений, что Драко довольно быстро найдет ему замену, а сам Гарри, наступив себе на горло, с головой окунется в семейную жизнь. Это правильно. Так нужно. Он обязан это сделать. Но, Мерлин, как же больно! До животного ужаса страшно остаться снова одному, без него. Ох, если бы он только мог наплевать на все обязательства и выбрать того, к кому так отчаянно тянется сердце! Но нельзя. Нельзя. Сегодня Гарри даже не воспользовался камином, решив немного прогуляться перед назначенной встречей. Конечно, Драко не обрадуется подобным новостям. Возможно, будет уговаривать остаться? Хотя, нет, вряд ли. Он слишком гордый, чтобы унижаться подобным образом, да и было бы перед кем. Что Гарри вообще может ему дать? Лучше обрубить связывающую их нить сейчас, чем издеваться над чувствами Драко и дальше. Если не ради себя, жены и ребенка, то хотя бы ради него. В конце концов, Драко заслужил быть свободным и счастливым. Подавив порыв малодушно сбежать, Гарри распрямляет плечи и все же стучится в дверь. Так нужно. Он все обдумал и принял окончательное решение. Может, не сразу, но Драко поймет. Обязан понять. Не может не понять, в конце-концов. А что будет с ним самим — совершенно не важно. Вновь сгорбившись под грузом своих мыслей, Гарри тяжело приваливается к двери и чуть не падает, когда она резко открывается. — Драко, я... — О, слава Мерлину, ты уже пришел, — Драко буквально затаскивает его внутрь дома и обхватывает за плечи руками. — Думал, с ума сойду, пока тебя дождусь. Гарри на секунду теряется, но тут же обнимает его в ответ. Под руками ощущаются крепкие мускулы, легкий парфюм мгновенно кружит голову, ускоряет бег сердца. — Я сегодня к тебе по делу. — Хорошо, — Драко выдыхает это в самые губы. — Но сначала мы немного развлечемся. Я пиздецки соскучился, Гарри. Они не виделись три дня, и, черт, он тоже безумно скучал. По по его вкусу, по обжигающим прикосновениям рук, по разделенным на двоих вдохам. С Драко так хорошо, так легко и просто. Он никогда не пытается залезть в душу или давать ненужные советы, принимает Гарри со всеми минусами и недостатками. Всегда действиями, а не словами доказывает свою любовь. Ну вот и как его отпустить? — Послушай, — Гарри слегка отстраняется, но не выпускает Драко из объятий — пока не может, — я должен с тобой поговорить. Это важно. Начинать этот разговор вот так — настоящее преступление, но Гарри пока еще помнит, зачем пришел. И он собирается было продолжить, но тут встречается с Драко взглядом и с силой стискивает зубы. Блядь. В неестественно расширившейся радужке отражается животная похоть — серая окантовка практически сливается с ней, и этот голод... Гарри с шумом втягивает в себя воздух, пытаясь справиться с накатившей волной возбуждения. К знакомому аромату примешиваются терпкие нотки мускуса и пота — похоже Амортенция теперь для него будет пахнуть только так. — Потом, все потом, — Драко наклоняется и прикусывает мочку уха. — Хочу тебя прямо сейчас. — Подожди, мне бы хоть в душ сбегать, — Гарри еще пытается выбить себе отсрочку, но больше на рефлексах. Трезвых мыслей в голове не осталось. — В душ, так в душ. Куда хочешь, где угодно. Резкий рывок аппарации — и они оказываются стоящими посреди душевой. Драко тянется к его губам за поцелуем, и Гарри понимает, что разговоры действительно подождут. О, Мерлин, какой же он сегодня горячий! Драко льнет к нему всем телом, целует до одури сладко, и Гарри кажется, что он падает с огромной пустоты в пропасть. Это ощущение свободного падения не отпускает ни на миг, пока Драко лихорадочно выпутывает их обоих из одежды. Гарри ему не помогает, мешает, на самом деле — гладит и целует все, что успевает схватить. Перед глазами все расплывается то ли от удушливого возбуждения, то ли из-за пропавших куда-то очков, но надежные руки подталкивают в нужную сторону, и Гарри полностью растворяется в своих ощущениях. До головокружения хорошо. Внезапно полившаяся на голову вода немного приводит в чувство. Он отфыркивается от попавших в рот капель и сосредотачивает все внимание на Драко, буквально распластавшему себя по кафельной стене. — Подарок, — даже не слово, а полустон. Гарри кажется, что ему послышалось. Прикусив нежную кожу на шее, он тихо спрашивает: — Подарок? — Угу, — Драко внезапно громко стонет, хотя Гарри всего-лишь сжал его ягодицы. Неужели так сильно хочет? — Поищи там, внизу. Он опускается на колени за спиной Драко и невольно сглатывает — так сильно хочется развернуть его и взять в рот истекающий смазкой член. Но, да, надо искать подарок, вот только где? Гарри проводит руками по пояснице, вновь сжимает упругие ягодицы и вдруг замирает, споткнувшись на середине движения. Блядь. Ох ты ж блядь. — Драко, ты серьезно? — голос подводит, обрывается под конец фразы, а пальцы уже легко ощупывают округлые края фиолетовой пробки. От одного ее вида в мозгу что-то коротит, сбоит, перегорает к чертям. Драко оборачивается назад, и если бы Гарри поднял голову, то увидел, что у того дрожат губы — но все его внимание сейчас сосредоточено на влажном от смазки и воды силиконовом основании. Насколько она большая? — Где-то час с ней ходил. Думал — сдохну. Вытащишь? Из-за шума воды, Гарри его почти не слышит. Он хочет дотронуться до припухшей и покрасневшей кожи вокруг игрушки, но боится сделать это пальцами — кажется, что они слишком грубые, неуклюжие. Нет, тут нужно что-то другое, что не поранит это нежное, влажное, податливое. Гарри едва не всхлипывает от облегчения, когда вспоминает, что у него есть язык. Сперва он проводит кончиком по самой пробке, затем широким мазком облизывает край отверстия, дурея от контраста. Как сквозь вату до него доносится стон, потом еще один. О, как же он любит его стоны! — Ну же, вытащи ее. Драко прогибается в пояснице, опираясь о стену руками, дрожит от нетерпения, но Гарри все еще не уверен, что может прикоснуться к этой нежной коже. Поэтому он снова и снова мажет языком по припухшему краю, захлебывается вкусом Драко и его возбуждением. От мысли, что гордый Малфой решил растянуть себя игрушкой для него, голова идет кругом. Гарри готов вечно стоять перед ним на коленях, дарить мучительные легкие ласки, сходить с ума от восхищения. Но, конечно, Драко его медлительность не устраивает — он нетерпеливо переступает с ноги на ногу, прогибается, хнычет, матерится сквозь стиснутые зубы. И, черт, ладно. Закусив губу, Гарри начинает медленно тянуть за выступающую часть пробки, жадно глядя на то, как она проходит через раздраженное колечко мышц. — Быстрее же, Гарри, блядь, быстрее! Ах! Пробка оказывается достаточно широкой и длинной, но все же гораздо меньше члена. Ярко-фиолетовая, блестящая от смазки, гладкая. Напряженное тело неохотно отпускают игрушку, и Драко скулит на одной ноте все то время, пока Гарри осторожно ее вытаскивает. Как вообще можно проходить с такой штуковиной целый час? Сам бы он уже сто раз успел кончить, но Драко держался, терпел. Наверное, не позволял себе даже прикоснуться к перевозбужденному члену, мерил шагами комнату. А пробка, наверняка, вжималась при каждом шаге в простату, путая мысли, заставляя желать только одного. От понимания того, как сильно Драко хочется кончить, у Гарри срывает последние тормоза. Он отбрасывает более ненужную игрушку в сторону, резко поднимается на ноги, приставляет головку члена к раскрытой дырочке, толкается внутрь. Да, мой хороший, вот так. — Да! — Драко вскрикивает и так резко подается назад, что у Гарри в глазах темнеет. — Еще! Сильнее! Ну! Дважды Гарри просить не нужно — он и сам сходит с ума от желания. Внутри невыносимо тесно и горячо, так сладко, что затормозить себя уже не получается. Он начинает двигаться размашистыми толчками, до основания вгоняя член внутрь и практически полностью выходя. Одной рукой Гарри сжимает скользкое от воды бедро, второй —обхватывает перенапряжений член и принимается дрочить в одном темпе с собственными движениями. Драко уже не стонет даже — кричит на каждом толчке, и это так до невозможности охуенно, что у Гарри пальцы поджимаются на ногах. Он снова и снова вбивается в податливое тело, чувствуя, как по позвоночнику острой щекоткой проходит волна подступающего оргазма. Сильнее сжимает руку на члене, зная, что Драко тоже уже на грани, что они сорвутся одновременно. Толчок. Еще один. Еще. Оргазм оглушает их обоих, шквальной волной проходится по телам, моментально расслабляя напряженные мышцы. Кажется, что на несколько секунд мир замер, остановился, выкинул их куда-то за пределы реальности. Спаял воедино, перекрутил, перемешал, слепил из двоих людей что-то совершенно новое. Единое целое. Гарри приходит в себя не сразу. Сначала из сладкой дымки выплывает сознание, затем проясняется в глазах. Он смаргивает капли воды, щедро льющейся из душа прямо на голову и с долей удивления обнаруживает себя сидящим прямо на прохладных кафельных плитках пола. Драко прижимается к нему спиной и тоже явно пытается собрать себя по кусочкам. — Пиздец-то какой, — выдыхает он, откинув голову на плечо Гарри. — Согласен, — горло с трудом выдавливает хриплый ответ. Кажется, будто оргазм расплавил все кости в теле — сил подняться уж точно нет. — Приходи почаще, я что-нибудь еще придумаю. Гарри уже собирается ответить, что с такими темпами он не переживет новой идеи Драко, но успевает вовремя заткнуться. Что он там собирался сказать при встрече? Предложить расстаться? Ха-ха. Может, Гарри и скотина, но не до такой же степени. Он обещает себе, что в следующий раз уж точно найдет в себе силы бросить Драко. Но не сегодня, нет, не сейчас. — Останешься? Минут через пятнадцать-двадцать буду готов повторить. Сегодня его ждет дома Джинни, но кого это, в сущности, волнует? — Останусь, конечно. Какой идиот откажется от такого предложения? В ответ Драко разворачивается в его объятиях и смачно чмокает в самый кончик мокрого носа. В этот момент Гарри чувствует себя почти счастливым. Почти. Пытаясь заглушить скулящую внутри тоску, он нежно целует Драко, перебирая мягкие мокрые волосы. Свой выбор он уже сделал, но ни одна сила на свете не помешает ему урвать еще немного этого запретного удовольствия. В последний раз. Позже ночью Гарри лежит в уютной кровати Драко, глядя на то, как тот спит. Накрывает легкое чувство дежавю — два дня назад он точно также смотрел на Джинни. В ее объятиях было неспокойно, все казалось фальшивым, наигранным. Здесь же ситуация совершенно противоположная — ему хорошо. До боли в сердце хорошо и сладко. Нормальный человек давно бы сложил два и два и сделал правильный выбор, но когда это Гарри был нормальным? С детства именно долг и ответственность управляли его жизнью. Постоянно приходилось делать выбор между собой и обязательствами, и практически никогда Гарри не ставил себя на первое место. Почему все должно было измениться теперь? Кажется, что он окончательно потерял себя и уже никогда не сможет отыскать. Вся эта жизнь будто идет от третьего лица, и кто-то другой руководит всеми его мыслями, поступками. Гарри чувствует себя неимоверно уставшим: от той ноши, которую раз за разом взваливает на него обстоятельства, от собственного неумения справляться с трудностями. Все кажется зыбким, фальшивым и ненастоящим. Все, кроме Драко — только рядом с ним пока еще получается дышать и чувствовать. Возможно, есть смысл рассказать ему обо всем. О болезни, которая ежедневно подтачивает силы и мешает смотреть трезво на мир, о долге перед Джинни и ребенком, а по факту — о собственной трусости. По-взрослому посмотреть ему в глаза и спросить совета. Вот только Драко спит, и Гарри совершенно не хочется его будить. Может, как-нибудь в другой раз. Сейчас, всего на несколько часов, можно представить, будто между ними нет никаких преград. Что они действительно могут быть вместе так долго, как сами этого захотят, и Гарри мечтает заморозить это мгновение. Задержать неумолимые стрелки часов и остаться навсегда в холодной декабрьской ночи рядом с уютным и удивительно домашним Драко. Только с ним вдвоем. Чтобы не было перешептываний за спиной, глупых недомолвок, беспочвенных истерик и гранитной плиты долга. Он хочет каждый свой день засыпать и просыпаться рядом с этим потрясающим человеком, никогда больше с ним не разлучаться. Эти мысли такие нелепые, что Гарри громко фыркает. Драко недовольно ворочается во сне, потревоженный громким звуком, а затем уютно устраивается в теплых объятиях и снова проваливается в сон. Какой же он милый — настоящий солнечный мальчик. Гарри обожает его улыбку, которая удивительным образом преображает и без того красивое лицо. С ним Драко часто выглядит радостным, будто и правда счастлив. Будет ли он таким же с другим? Гарри на секунду представляет, что так же солнечно Драко может улыбаться кому-то еще, и от этой мысли становится почти физически больно. Так глупо. Джинни он так не ревновал никогда, тогда как за Драко готов убить любого. В голове сплошная каша из разрозненных чувств, мыслей и желаний. Гарри до самого утра не может уснуть, пытаясь придумать верный выход из сложившейся ситуации, вот только его нет. Он обязан отказаться от Драко, но не способен найти в себе силы сделать это. Как же он жалок, в самом-то деле. Солнечные лучи несмело запутываются в пепельных волосах, играют ими, переливаются. Гарри впитывает в себя это зрелище, стараясь в мельчайших подробностях запомнить любимое лицо. Скоро ему придется выбраться из мягкой постели и отправиться в Хогвартс — жаль, что сегодня квиддичные тренировки у четверокурсников начинаются так рано. Он не понимает, почему теперь преподаватель полетов должен присутствовать на каждой тренировке, но с директрисой не спорит. В конце концов, Гарри должен быть благодарен даже за такую работу. — Который час? Драко морщится от солнечного света и с головой накрывается теплым пуховым одеялом. — Спи, рано еще, — Гарри устраивается поудобнее и крепче прижимает его к себе. — А ты не спал? — голос звучит приглушенно и почему-то так мило, что Гарри невольно улыбается. — Охранял твой сон. — Ну и придурок, — бурчит Драко и утыкается носом в его бок. — Я могу сообразить завтрак, раз уж ты пока не спешишь. Выпьем кофе, поболтаем. Его голова все же выглядывает из-под одеяла. Взгляд еще сонный, мягкий, удивительно ласковый. Как ему такому отказать? — Я не против. За ночь ужасно проголодался. Гарри и правда с удивлением обнаруживает, что голоден. В последнее время он почти не ест — кусок в горло не лезет, а тут такая неожиданность. Чувствовать себя почти здоровым и полным жизни неожиданно приятно. И ведь только Драко может подарить ему подобное ощущение... К черту! Он не станет ничего менять хотя бы в ближайшее время. Ведь бывают же на свете чудесные разрешения проблем? Может, и его проблемы рассосутся сами собой? Кто знает? Гарри наклоняется и мягко целует Драко в губы. Пусть все идет, как идет. Он больше не хочет ничего выбирать. И будь, что будет.