Фарфор

«...Поттер пару секунд озадаченно хмурит брови, а затем вновь удивленно их вскидывает. — Если ты говоришь про Джинни, то между нами ничего нет, и вряд ли когда-нибудь будет».

— Действительно, посмотрим, — Гарри возвращает ей улыбку и откидывается на спинку своего стула. В голове немного шумит от алкоголя, но он уже практически отвык вести какие-либо серьезные разговоры на трезвую голову, так что не видит в этом проблемы. По крайней мере, эта встреча не из тех, которую он смог бы спокойно пережить без выпивки. Джинни переживает, что Гарри может стать алкоголиком. Бедная маленькая Джинни. Она не понимает, что ему большую часть времени совершено наплевать на то, что происходит в жизни. Паркинсон смотрит на него победным взглядом, и Гарри великодушно позволит ей заблуждаться еще какое-то время. Завтра же нанятый им человек пришлет Драко занятное письмо, в котором будет раскрыта вся правда об этой лживой твари. Письмо с дивными колдографиями, сделанными во время их прежних встреч. Гарри давно уже не тешит себя иллюзиями насчет ее помощи, поэтому подготовил страховку, просто на всякий случай. Вот и пришло время ее проверить. Пусть Гарри не сам напишет и отправит это письмо, он знает, что Драко непременно захочет увидеться с предполагаемым любовником своей невесты. А уж о том, чтобы в ходе этой встречи тот вспомнил обо всем, что их некогда связывало, Гарри позаботится. Он, наконец, чувствует в себе достаточно смелости сделать это. Потому что Драко ему необходим. Гораздо больше, чем воздух или сама жизнь. — Не понимаю, Поттер, почему ты, со всей своей огромной любовью и альтруизмом, не хочешь, чтобы Драко был счастлив. Кажется, что он ослышался. Что? Он не хочет для Драко счастья? Идиотизм чистой воды. Просто Гарри ни секунды не сомневается в главном — что бы там ни сделал с Драко тот блядский ритуал, это не имеет никакого значения. Свою природу не так-то легко запереть внутри — Гарри на собственной шкуре в этом убедился. И если Панси наивно верит, что Драко сможет быть с ней счастлив, то она просто идиотка. Окончательно потерявшая голову от своей любви, которая все больше смахивает на что-то совершенно нездоровое. В этом Гарри тоже разбирается неплохо — сам недалеко ушел. — Шутишь? Сама же только что сказала, что ритуал лишил его части личности, а ты теперь во всю этим пользуешься. По-твоему, это нормально? — Бред! — Панси снова смотрит на него с яростью, ее синие глаза буквально полыхают гневом, — Я люблю его! И мы уже говорили об этом неоднократно. Единственный, кто мешает ему нормально жить — это ты! Ты втянул его в ненужную связь, ты запудрил ему мозги, ты поставил его жизнь под угрозу! И поэтому именно ты должен оказывать мне полное содействие во всем! И, Гарри, — добавляет она с неожиданной милой улыбкой, — ты же совсем скоро женишься. Зачем все усложнять? — Я не женюсь. После произнесения этих трех слов, за столом на несколько секунд воцаряется вязкая тишина. Гарри смотрит в неестественно расширившиеся глаза Панси и невольно ухмыляется. — Ты... что? — Я не стану жениться на Джинни только для того, чтобы уйти с твоей дороги. Между мной и Драко осталось слишком много незавершенных вопросов. Панси задыхается от возмущения и резко поднимается из-за стола. — Я тебя уничтожу, Поттер, если ты хотя бы попытаешься к нему приблизиться. — Да плевать мне на твои угрозы. Я нужен ему точно так же, как он нужен мне, — Гарри тоже поднимается, насмешливо глядя на соперницу. — Он мой, слышишь? И всегда будет моим. — Только попробуй попытаться с ним связаться, и я заставлю тебя за это заплатить, — Паркинсон разворачивается на каблуках и практически выбегает из душного зала. — Я и так уже заплатил сверх меры, — тихо шепчет Гарри, устало глядя ей вслед. На душе кошки скребут от всего, что было сейчас сказано. Встреча получилась совершенно отвратительной, и у него складывается впечатление, что это не последняя их ссора. Чтобы опять завоевать Драко, ему придется очень сильно постараться, но это того стоит. Определенно. Прихватив с собой полупустую бутылку рома, Гарри тоже выходит на улицу и тут же аппарирует в единственное место, где все еще чувствует себя свободным. Хогвартс. 13 декабря 1998 года Начавшийся с самого утра снегопад никак не желал утихать, покрывая территорию Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс все новыми и новыми слоями колкого белоснежного пуха. Гарри казалось, что это не снег, а затейливо вытканный похоронный саван, под которым находится большой каменный труп умершей школы. Кружащиеся в льющемся из больших оконных проемов свете снежинки таяли на его протянутой ладони, скатываясь мокрыми капельками по коже, а затем разбивались о каменную кладку пола. Они напоминали Гарри слезы, которые несколько месяцев назад точно так же капали на эти самые плиты. Слезами была залита вся школа. В ночь второго мая кто-то плакал от страха, кто-то от боли, кто-то от радости и облегчения, но ни один волшебник не смог сдержать своих чувств. Каждый дюйм школы был полит чьими-то слезами и кровью. И, даже несмотря на то, что ретивые домовые эльфы старательно уничтожили все свидетельства Битвы за Хогвартс, Гарри знал, что они все еще там. Впитались в старый камень, забились в глубокие щели. И он никак не сможет спрятаться от этого знания. Стоило только закрыть глаза, как на него обрушивались крики умерших и раненых. Он видел их искаженные лица, чувствовал цепляющиеся за его одежду руки и не мог отделаться от мысли о том, что это все его, и только его, вина. Он должен был успеть раньше. Должен был не допустить этого сражения. Должен был оправдать возложенные на него надежды и спасти каждого. Но он не справился, не смог. И теперь не было больше Ремуса и Тонкс, не было Фреда и Колина, и многих-многих других. Рон и Гермиона постоянно говорили, что Гарри должен перестать винить себя в случившемся, уверяли, будто он сделал все, что мог. Увы, они не понимали его состояния, и вряд ли когда-нибудь поймут. Они ничего не знали о том, каково это — жить с мыслью, что очень скоро тебе в любом случае предстояло умереть. Ждать и своими руками приближать скорую гибель. Если бы он так сильно не боялся смерти, они не сидели бы в лесу столько месяцев, все случилось бы гораздо раньше. Вот только он сознательно не пытался ускорить поиски — слишком сильным оказалось желание пожить еще хоть немного, на самую малость отсрочить финал. Гарри понятия не имел, как этот страх уживался с периодическими мыслями о самоубийстве, но факт оставался фактом. В итоге за его малодушие заплатили другие, а сам он по очередной нелепой случайности выжил. И теперь вынужден был нести свой крест до самого конца. Да даже если он откроет друзьям или Джинни свой секрет, они никогда этого не поймут. Драко бы понял, но его рядом нет. И неизвестно, будет ли когда-нибудь. Гарри знал, что поступил в конце шестого курса правильно, но внутри все еще неприятно ныло, когда он вспоминал беспомощный взгляд сидящего на их кровати Драко. Слово «предательство» в то утро отчетливо висело в воздухе, вынуждая всех присутствующих отводить друг от друга взгляд. Гарри как никогда ярко чувствовал исходящую от Драко боль, словно он отнял у того последнее, что еще оставалось в жизни. Но в тот момент подобные мысли были под запретом — ритуал необходимо было провести, чтобы у Драко остался хоть какой-то незначительный шанс выжить. Впоследствии Гарри даже удалось убедить себя в том, что все это было правильно — раз заклинание подействовало, он и правда не испытывал глубоких чувств. Как там говорил Снейп? Симпатия, страсть, увлечение и Мерлин знает что еще, но уж точно не любовь. Несколько дней Гарри даже был практически рад такому повороту событий. На одного человека, который огорчился бы по поводу его скорой смерти, стало меньше. И пусть ему не хватало влюбленного взгляда и горячих прикосновений, все было практически хорошо до того треклятого случая в туалете Плаксы Миртл. Глядя на то, как на идеальном теле расцветают чудовищные раны, Гарри понял, насколько они все жестоко ошибались. Никогда прежде, вне зависимости от того, что случалось в его насыщенной потерями жизни, он не испытывал такого леденящего душу страха. Секунды до появления Снейпа растянулись на целую вечность. В тот момент он с ума сходил от отчаяния, буквально мечтал оказаться на месте Драко. Лишь бы тот прекратил извиваться в луже собственной крови, лишь бы выжил, лишь бы... Гарри плохо помнил последующую пару дней. Не иначе, чем в попытке хоть как-то забыться, он предложил Джинни встречаться, дав ей совершенно лишнюю ложную надежду. Да, когда-то она тоже очень ему нравилась. И, возможно, не случись в его жизни Малфоя, они смогли бы стать счастливой парой. Вот только Драко был. Показал Гарри, чем отличается легкая влюбленность, обусловленная гормонами и пресловутым «мальчикам должны нравиться девочки», от реального желания и настоящих чувств. Настырные снежинки залетали в оконный проем, липли к сидящему на каменном выступе Гарри и норовили просочиться холодными каплями под одежду, но ему было все равно. В последнее время усталость и безразличие ко всему происходящему накатывали все чаще, подчас в самое неудачное время, лишая способности думать и воспринимать реальность. Каждый новый день, прошедший со смерти Волдеморта, все больше походил на сюрреалистичный сон, в котором самому Гарри не было места. Всеобщее обожание и благодарности сыпались на него, как рождественское конфетти, оставляя на коже неприятный осадок и вынуждая прятать глаза. Они ничего не знали, не понимали того, что на самом деле он никакой не Герой и уж тем более не Избранный. Ему тоже было безумно страшно стоять напротив Волдеморта и знать, что непослушные губы должны произнести два ужасных слова. Знал, и все равно не смог заставить себя это сделать. То, что его враг погиб от собственного заклятия, было чистейшей случайностью. Гарри всего лишь повезло, как, впрочем, и всегда. Он до последнего надеялся, что, вернувшись в школу, вновь сможет жить привычной жизнью, но опять ошибся. Реконструированное в спешном порядке здание все еще хранило в себе отпечатки финальной битвы. Разрушенные анфилады комнат, закрытые классы, обуглившаяся стена возле статуи горгульи на восьмом этаже. Все это ни на секунду не давало позабыть о том, что ничто уже не будет таким, как прежде. Война забрала с собой слишком многое, наложила свой костлявый отпечаток на каждого из них, но если другие смогли заставить себя жить заново, то у Гарри ничего не получалось. Когда они втроем принимали решение вернуться в школу, чтобы доучиться пропущенный год, Гермиона уверяла, что это поможет ему отвлечься от тяжелых воспоминаний. Обещала, что они с Роном помогут ему со всем этим справиться. А уж как была счастлива Джинни, узнав, что они будут учиться на одном курсе и смогут все время проводить вместе! Увы, в конечном счете все эти обещания оказались пустой болтовней — реальность была куда более прозаичной, чем они думали. Да, Рон и Гермиона все еще считались его друзьями, но Гарри уже не помнил, когда в последний раз делился с ними хоть чем-то. После того как они перестали делать тайну из своих отношений и объявили о том, что поженятся сразу же после окончания школы, Гарри стал им совершенно не нужен. Конечно, так думать было эгоистично, но отделаться от этих мыслей не получалось. Верные боевые товарищи больше не нуждались в своем лидере, предпочтя его обществу друг друга. Разве он вправе их винить? С Джинни тоже все было сложно. Она напрочь отказывалась говорить о войне, объяснив это тем, что прошлое навсегда должно остаться прошлым, а Гарри, в свою очередь, должен перестать его ворошить. Что тут поделаешь? Он не видел смысла отстаивать свою точку зрения и, наверное, смог бы свыкнуться с тем, что Джин предпочитает отгораживаться от всего неприятного. В конце концов Гарри и сам не был образцовым парнем — слишком часто ей врал. Но в последнее время их общение стало совсем уж невыносимым. Складывалось впечатление, будто место умной и родной Джинни заняла красивая пустышка, беспечно хвастающаяся всем и каждому, что знаменитый Гарри Поттер выбрал из всех на свете претенденток на его сердце именно ее. Ни дня не проходило без того, чтобы Джин не поцеловала его на глазах у восхищенной публики и умиляющихся преподавателей. Это было чертовски неприятно и определенно неправильно. Гарри не знал, изменилась ли она за тот год, что они не виделись, или же Джинни всегда была такой, а он просто не желал этого замечать, увлеченный своими заботами и проблемами. Все эти взаимоотношения с некогда самыми близкими людьми и не проходящее чувство вины заставляли его ощущать себя по-настоящему несчастным. Если бы только Драко был рядом, если бы вспомнил его, то Гарри наверняка смог бы выбраться из этого вязкого и глупого сна — пародии на настоящую жизнь. За те два месяца Малфой умудрился узнать его лучше, чем друзья за несколько лет. Только с ним не приходилось прятаться или притворяться. Только с ним Гарри чувствовал себя свободным. Черт, если бы он позволил себе задуматься обо всем этом немного раньше, не пришлось бы врать самому себе, Паркинсон не заставила бы его сомневаться в собственных чувствах, и ритуал бы не сработал. Если бы... Стоп! Паркинсон! Гарри быстро спрыгнул с подоконника, поспешно стряхивая с волос и мантии налипший снег, и побежал прочь из Астрономической башни. Тогда, заключая с Панси договор, он практически не обратил внимание на ее обещание — смысла в нем не было никакого. Но теперь война закончилась, они с Драко оба выжили, а значит есть шанс! «Когда все закончится, если у тебя будет желание, ты всегда сможешь попробовать сблизиться с ним заново. Уверена, что если ваши чувства искренние, это не составит никакого труда. Я даже могу пообещать, что помогу тебе в этом». Вот именно! Пообещать! Если она поможет, Гарри не будет больше один. Наверняка он слишком рано отчаялся, и не все еще потеряно. Он должен написать ей письмо, напомнить о том разговоре. Пусть поможет встретиться с Драко и объясниться. Гарри ни капельки не сомневался, что это одно из самых правильных решений в его жизни. Оставшийся путь до совятни он пробежал всего за несколько минут. Гарри сидит на берегу озера в Запретном лесу и думает о том, как было бы здорово заплыть на середину и, полностью расслабившись, позволить волнам унести себя на самое дно, к русалкам. На то дно, которого несколько месяцев назад окончательно достигла его жизнь. На первый взгляд, жаловаться ему совершенно не на что. К своим годам он добился многого: победил самого страшного волшебника современности, обзавелся замечательными друзьями, стал женихом потрясающей девушки, получил в наследство шикарный особняк и неплохой счет в Гринготтсе. Словом, у него теперь есть все. И в то же самое время, как ни печально это осознавать, совершенно ничего нет. Возможно, только возможно, Снейп действительно прав, когда говорит, что у него нет реальных проблем. Что жизнь прославленного героя и всеобщего любимца слишком хороша, слишком идеальна, чтобы он чувствовал себя действительно счастливым и прекратил изводить окружающих больным и затравленным взглядом. Скорее всего, был прав и Дамблдор, убеждавший его за чашкой приторного чая в том, что, несмотря на груз ответственности и связанные с ним неприятности, он может позволить себе жить полноценной, а то и вовсе легкомысленной жизнью. Пожалуй, прав был Ремус, считавший его стабильно возвращающуюся депрессию последствием затянувшегося переходного возраста и отсутствия полноценной самореализации. Гарри осознает, что все они были правы практически во всем, кроме одного — эти радости прекрасной жизни гроша ломанного не стоят для него самого. В свои двадцать лет он мечтает только о том, чтобы избавить мир от своего бренного существования любым возможным способом, начиная от различных вариаций самоубийства и заканчивая внезапной полной амнезией, без права на какую-либо реабилитацию. Этот мир сводит его с ума. Каждый день начинается с отвратительного головокружения и ненависти к себе, а заканчивается привкусом любого подвернувшегося под руку спиртного, вперемешку с крепкими сигаретами и иррациональной ненавистью. В отличие от того же Ремуса, он не может назвать свое состояние депрессией, потому как подобное психическое расстройство вроде как со временем прогрессирует или же сходит на нет. По крайней мере, так писали в очередной умной книжке, оставленной как-то Гермионой. Его же состояние можно было бы назвать блажью, эгоизмом, ленью, в конце концов, но уж никак не депрессией. Слишком нестабильное, слишком долгое. Он меланхолично бросает в воду небольшой камешек, лениво наблюдая за расходящимися по озерной глади кругами, затем вытаскивает из кармана чуть помятую пачку, достает сигарету, закуривает и в очередной раз пытается вспомнить, когда же все это началось. Когда его мир стал серым, лишенным ярких насыщенных красок. Быть может, после окончания школы, когда он не нашел в себе сил расстаться с Джинни и начал ей изменять? Нет, вряд-ли. Даже забываясь с незнакомыми парнями в удушливых лондонских клубах, он чувствовал окутывающий душу туман. Тогда со смерти Сириуса? Опять мимо. Потеря крестного по-прежнему отзывается болью где-то в области сердца, но Гарри легко признается себе в том, что стал ненавидеть себя и мир задолго до этого несчастья. Наверное, это случилось еще в детстве. В ту, без сомнения, прекрасную пору, когда он еще не до конца понимал, как именно можно организовать самоубийство, но уже твердо знал, что хочет этого. Хочет навсегда уйти из мира, в котором ему никогда не было места. Он хорошо помнит день, когда впервые сел писать предсмертную записку. Кажется, ему тогда было не больше десяти. В то утро он случайно уронил ложку на белую скатерть, которую тетя Петуния только что постелила на обеденный стол. На белом полотне отчетливо виднелись коричневые капли чая, быстро впитавшиеся в ткань. Несколько секунд за столом царила гробовая тишина, а потом тетя начала кричать, и стало больно. Кажется, в пылу ссоры дядя Вернон вырвал у него клок волос, а тетя вытащила на середину гостиной его немногочисленные вещи и, громко крича, велела убираться на все четыре стороны из их дома. Конечно, спустя какое-то время все успокоились. Опекуны ушли на родительское собрание в школу, взяв с собой злорадно ухмыляющегося Дадли, а Гарри остался захлебываться рыданиями в своем чулане под лестницей. С трудом успокоившись, он вырвал листок из попавшейся под руку школьной тетради и стал писать последнее, как он тогда считал, письмо. В той записке было много глупых просьб не искать его, не волноваться, продолжать радоваться жизни без него. Были и заверения в том, что он очень их любит и никогда не забудет. Сотни знаков лжи. Это письмо так и осталось недописанным. Он с ужасом представил, как родственники огорчатся, когда не обнаружат его дома, как будут искать и ругать себя за вспыльчивость. Как гораздо позже его найдут мертвым у обочины какой-нибудь дороги. Он не мог позволить себе обеспокоить их похоронами и сожалениями. Тогда Гарри свято и искренне верил в то, что в глубине души они его любят. Спустя добрый десяток лет он также искренне ненавидит себя за то малодушие и трусость, хотя, вряд ли можно было ожидать решимости от ребенка в таком возрасте. Безусловно, мысли о самоубийстве, как о единственном пути бегства из загнавшей его в угол жизни, приходили в голову Гарри еще множество раз. И в один прекрасный момент даже прорвались в решительном, больше похожем на истерику, действии. Это случилось относительно недавно, между последним безответным письмом Паркинсон и помолвкой с Джинни. Нельзя сказать, что то решение было обдуманным и взвешенным, в противном случае он выбрал бы более надежный способ, чем падение с метлы во дворе Норы на глазах у всех представителей семейства Уизли. Да и высота была смехотворной — каких-то десять ярдов. Неудивительно, что он потерпел фиаско, и теперь вынужден жить со всей своей внутренней болью, тщательно пестуемой в уголках души. К своему сожалению, Гарри твердо уверен в том, что никогда больше не сможет заставить себя повторить то пьяное безумство, несмотря ни на что. За пару секунд до столкновения с землей он отчетливо понял, что все еще до дрожи боится смерти. И это чертовски неприятный факт! Отвратительный осадок после встречи с Паркинсон горчит на языке. Пару часов назад, под влиянием новостей и ее злых слов, он твердо решил, что исполнит задуманное — воспользуется подстраховкой и откроет Драко правду, но теперь уже не настолько уверен в себе. В чем-то Панси даже права — без него и тех самых чувств Драко безусловно лучше. Если Гарри заставит его обо всем вспомнить, повинуясь только своей прихоти, цепляясь за бывшего любовника, как за спасительную соломинку, то чем он будет лучше нее? В свое время Панси наговорила много лжи, но в одном была права совершенно точно — Драко не игрушка, они не имеют права распоряжаться его жизнью и чувствами в угоду своим желаниям. Впрочем, возможно Гарри должен сделать так, чтобы Драко сам принял решение. Паркинсон не оставила ему выбора, в то время как Гарри сможет показать альтернативу — а там уж видно будет. Не исключено, что Драко пошлет их обоих на все четыре стороны и заживет своей свободной жизнью. Пусть так. Лишь бы эта стерва осталась не у дел! Гарри нащупывает справа от себя горлышко стеклянной бутылки и залпом допивает оставшийся ром, а затем подкуривает очередную сигарету. В последнее время он все чаще приходит к озеру. С тех самых пор, как понял, что несмотря на все уговоры и логику, не сможет вот так взять и жениться на Джинни. Он все еще помнит, как присутствовал в качестве шафера на свадьбе лучших друзей. Как смотрел на смущенного Рона, робко приподнимающего фату, на счастливую Гермиону, и думал только о том, что никогда не сможет связать себя с кем-то такими же прочными узами. Слишком много у него оказалось внутренних проблем и противоречий, слишком тяжело давались жизнерадостность и непринужденность. В конце концов, даже Джинни, знавшая его с детства, видевшая немало всего, и то уже порядком устала от периодических нервных срывов и меланхолии. Наверное, она и замуж-то хочет больше по привычке и из-за уговоров матери. Гарри больше не видит в ее глазах той самой любви, которая подкупала его когда-то. Нет, он не хочет ломать ей жизнь. Пусть лучше найдет себе кого-то более достойного, с правильной ориентацией, а он попробует снова навязать себя Драко. Гарри невольно усмехается, вспоминая, как предложил тому переспать в самый первый раз. Этот безумный план и его не менее безумная реализация были явным следствием бессонницы и кратковременно отступившей апатии. Другого объяснения своим сумасшедшим поступкам Гарри не видит и сам. Но той весной он был прямо-таки одержим желанием лишиться девственности с единственным геем, которого можно было найти в Хогвартсе. Впрочем, даже если бы и были альтернативы, вряд ли он стал их рассматривать — Драко хотелось до боли. Гарри в принципе никого тогда больше не видел. И, возможно, не случись тогда между ними этого головокружительного романа и болезненного разрыва, он ни за что не предложил бы Джинни встречаться в порыве отчаяния. Так глупо и смешно получилось. Еще смешнее осознавать, что даже теперь, спустя несколько лет и дюжину чужих объятий, Гарри по-прежнему нужен только он один. Громкая трель мобильного телефона, внезапно разрезавшая царящую вокруг тишину, заставляет Гарри вздрогнуть и выронить недокуренную сигарету. Тихо матерясь сквозь зубы, он поднимает ее, делает быструю затяжку и только после этого лезет в карман растянутых джинс за телефоном, рефлекторным движением нажимая на кнопку. — Я слушаю. — Ты придешь сегодня домой? — динамик дешевого аппарата искажает голос Джинни, делая его почти детским. Гарри никогда не нравилось разговаривать с ней по телефону, но она настояла на маггловском средстве связи, сведя его с ума железным аргументом: «Я устала беспокоиться о тебе, Гарри». — Конечно, часа через два, — возвращаться ему не хочется, однако, заставлять ее волноваться не хочется еще больше. — Я не стала бы тебе мешать раньше, но уже без четверти два, все давно спят. Так что постарайся не шуметь и... Черт! Гарри, я не хотела говорить об этом так, но тебя все время нет дома, а молчать и дальше... — внезапно в трубке слышится громкое всхлипывание, и Гарри вдруг чувствует, как по телу проходится ледяная волна, — Гарри, я... я беременна. Он на секунду прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Нет никакой надежды на то, что он ослышался. — Ты уверена? — Да, я ходила на прием к колдомедику. Прости, Гарри, прости! Я знаю, что ты не хотел детей так скоро, но пошла уже девятая неделя, и я, — в трубке раздаются приглушенные рыдания, вынуждая сильнее стискивать тонкий пластик. — Джин, милая, все в порядке, тебе не за что извиняться. Прекращай плакать и подожди меня пару минут. Я сейчас вернусь и мы обо всем поговорим, ладно? — Хо-хорошо. Я так люблю тебя. — Я тебя тоже, — эхом отзывается Гарри и нажимает кнопку отбоя. В следующую секунду телефон летит на самую середину озера, мгновенно исчезая под водой. — Сука!!! Он с силой бьет по земле стиснутым кулаком и сдавленно рычит от осознания собственной беспомощности. Это все нечестно! Несправедливо! Неправильно! Ну почему, почему что-то подобное должно было случиться именно с ним?! Дрожащими руками Гарри вытаскивает из пачки последнюю сигарету, щелкает зажигалкой и делает несколько судорожных вдохов подряд. Что бы о нем ни говорили и что бы он ни думал о себе сам, Гарри знает — он просто не сможет бросить собственного ребенка. Жизнь с нелюбимыми родственниками многому его научила. И раз Джин беременна, он не видит другого пути, кроме как поспешно сыграть свадьбу, пока ее положение не стало заметным. Блядь! Как же так-то?! Они ведь с Джинни неоднократно говорили о том, что для рождения детей необходима внутренняя готовность. Что нельзя брать на себя ответственность за жизнь нового человека до того, как повзрослеют сами. И она даже была с ним согласна. — Дура, дура, дура! Идиотка! Да и он тоже хорош. Изрядно перебрал на их помолвке и поддался на ее нежные уговоры. «Ни о чем не думай, Гарри. Я обо всем позаботилась и приняла нужное зелье. Можем повеселиться вволю!» Повеселились. На всю, блядь, долгую и счастливую жизнь! О, Мерлин, это же такой идиотизм! Гарри единственный раз переспал с девчонкой — и каков результат! Черт бы все побрал. Он с истеричной веселостью думает, что о Драко теперь можно смело забыть. Видимо, придется оставить и его, и Паркинсон в покое, раз уж теперь Гарри обязан жениться на Джинни и посвятить всего себя воспитанию ребенка. Ох, не так он представлял свое будущее, совсем-совсем не так. Озеро окутывает густой ночной туман. Трава покрывается маленькими капельками прозрачной росы, легкий ветерок дует с юга, неся с собой прохладу, предвестницу нового сентябрьского дня. Гарри тяжело поднимается, слегка разминая затекшие от долгого сидения ноги и, сцепив зубы, достает волшебную палочку. Возвращаться в Нору, ставшую для него за последние годы домом, совершенно не хочется — но выбора нет. Впрочем, жизнь всегда ставила Гарри в подобные рамки, разве что тиски с каждым разом сжимаются все сильнее. И уже нет ни единого шанса из них вырваться. Выкинув окурок в воду, он аппарирует, и только эхо от громкого хлопка еще несколько секунд кружит над спокойной гладью лесного озера.