Измени все

Эмма села на кушетке, потирая лицо. Пробуждение наступало с трудом, взгляд отказывался фокусироваться, виски давило болью; руки и ноги — тяжёлые, как гири, — тянули куда-то вниз, вниз, в подвал, под землю, приляг, поспи, отрешись от этого света и этих звуков... Мэри Маргарет ожесточенно спорила с Вэйлом и совершенно не обращала внимания на суету медсестёр, сновавших в палату интенсивной терапии и обратно. — Я не придумала! — Голос у нее был непривычно высокий, настойчивый. — И мне не показалось! — Мы перепроверили осциллограммы. — У Вэйла — в противоположность — голос был монотонный, исполненный превосходства и тайного знания. Эмма ненавидела такие голоса. — На них не выявлено никакой положительной динамики. Датчики не фиксировали перепадов давления сердцебиения, дыхания или мышечной активности... — Пожалуйста, — настаивала Мэри Маргарет, — пожалуйста, посмотрите еще раз! — Мы перепроверим. Но я повторяю, что оборудование... — Ваше оборудование никуда не годится! Как оно могло не зафиксировать движение? Главный врач центральной больницы Сторбрука Джонатан Вэйл схватил Мэри Маргарет за плечо. Судя по тому, как вздулись вены на тыльной стороне его ладони, — крепко. Оцепенение спало с Эммы в мгновение ока, она вся подобралась, готовая вмазать прямо по холёному докторскому личику... — Уйми своё живое воображение, Мэри Маргарет, — прошипел он. Эмма открыла было рот, чтобы вмешаться, но ее новая подруга не спасовала. И даже не поморщилась, хотя ей наверняка было больно. — Или что?! — опасным звенящим голосом спросила она. Вэйл убрал руку. — Мы перепроверим осциллограммы, — уже спокойно повторил он. — Это дело врачей, мисс Бланшар. — Да ты просто тигрица, — сказала Эмма, пока они спускались в лифте. — Вот уж не подумала бы! Лицо Мэри Маргарет пламенело — так, что Эмма почти ощущала кожей исходящий от неё жар. — И это центральная больница! — гневно выговаривала она в пространство, словно напротив по-прежнему стоял Джонатан Вэйл, а не Эмма Свон. — В которой оборудование не способно засечь резкие перемены в состоянии пациента! — Может, их оборудование снимает показания с какой-то дискретностью, — неуверенно предположила Эмма. — Я ничего не знаю о медицине, но всякое бывает... — Не когда речь идёт о человеческой жизни! — Мэри Маргарет поджала губы. — Что они пропустят в следующий раз? Эмма сочувственно наблюдала за ее негодованием. Похоже, коматозный красавец имел для Мэри Маргарет жизненно важное значение. Похоже, Джонатан Вэйл был об этом прекрасно осведомлён. — Сдается мне, тебе нужно выпить. Мэри Маргарет покачала головой. — Я не пью. — Все мы не пьем, — фыркнула Эмма. — Это не имеет никакого отношения к тому, что тебе надо выпить. На дисплее загорелся значок первого этажа. Лифт издал короткий и резкий, как корабельный гудок, сигнал. — Но... разве тебе не нужно было уехать? Эмма с кислым лицом развела руками. — Это гребаный город вцепился в меня, как клещ. — Это я в тебя вцепилась, как клещ, — удручённо вздохнула Мэри Маргарет. ...Пробирающий взгляд. Радужка — как коричный порошок, сбрызнутый золотом. Я — делец, мисс Свон, вы — ферзь, и вы поможете мне найти сына. У мальчика с портрета такие же печальные глаза. Глаза сироты. Где же его мать? Почему она не ищет сына? Эмма медленно покачала головой. — Ты ни при чем. *** В круглосуточном магазине заметно беременная, измученная девушка на кассе — кажется, та самая, которую Эмма заметила вчера на улице, — молча пробила им бутылку белого вина, сыр, шоколад, белый хлеб и фрукты, долго и безуспешно возилась с терминалом для оплаты картами и в конце концов неправильно отсчитала сдачу. — Не стоит тебе подрабатывать в ночные смены, Эшли, — мягко сказала Мэри Маргарет, возвращая ей деньги. — Ты на ногах не стоишь. Та покачала головой. Блуждающий остекленевший взгляд подсказал Эмме, что Эшли едва ли поняла, о чем ей говорят. Уходя, Эмма повернула табличку на двери стороной «Закрыто» к улице. — Парень бросил ее, потому что его отцу не нравилось, что он связался с официанткой, — пояснила Мэри Маргарет, пока они складывали пакеты на заднее сиденье. — А ее отец выставил бедняжку из дома, когда узнал, что она беременна. Теперь она работает на трёх работах и слишком гордая, чтобы принять чужую помощь. Я еле уговорила ее взять коляску и кое-какие вещи для ребёнка... Квартира у Мэри Маргарет была простая, милая и стильная. Сложно понять, как можно просочетать все три качества, как вообще можно превратить лофт в уютное жилище, но Мэри Маргарет, кажется, обладала удивительной способностью создавать уют в любом месте, к которому имела отношение. Эмма подумала, что в детстве мечтала именно о такой матери; мир сжалился и много лет спустя предложил ей такую подругу. В самом деле, почему бы им не стать подругами. — Умираю от голода, — объявила Эмма. — Холодильник твой. Мэри Маргарет уступила Эмме половину кухни, пока накрывала на стол, методично расставляла бокалы и тарелки, сворачивала салфетки и раскладывала приборы. Эмма жарила тосты, поливала их оливковым маслом и думала, что такому этикету девиц учат только в закрытых элитных колледжах. Хотя вкус к оформлению и тягу к уюту в таких колледжах не преподают. — Я не голодна, — Мэри Маргарет домыла виноград и поставила тарелку с фруктами на середину стола. Эмма пожала плечами, уселась за высокий стул, намазала на тост сливочное масло, сверху положила самый толстый пластик сыра и аппетитно впилась зубами в это великолепие. Она не помнила, когда в последний раз была так голодна и с наслаждением хрустела поджаристой корочкой. — До чего вкусно ты ешь! — засмеялась Мэри Маргарет. Не прекращая жевать, Эмма соорудила второй тост и протянула новой подруге. Мэри Маргарет не отказалась. — Теперь он всем наговорит, что я сумасшедшая. — Никому он ничего не скажет. — Эмма, мне не показалось. Я читала ему твою книгу, и он взял меня за руку. Вот так. — Она накрыла ладонь ладонью. Эмма молча откупорила бутылку, разлила по бокалам вино. — Ты мне тоже не веришь, — вздохнула Мэри Маргарет. — Не совсем. Ты веришь в то, что говоришь, но правда ли это на самом деле... — Эмма взяла долгую неопределённую паузу — достаточно долгую, чтобы выпить. — Ясно. — Мэри Маргарет медленно перекатила бокал в ладонях: от себя, к себе, снова от себя. Глаза у неё затуманились. — У тебя когда-нибудь было такое? Ты не знаешь о человеке ровным счётом ничего, но как будто никого у тебя не было ближе и никто не знает тебя лучше. И ты никого не знаешь лучше. Можно не знать имя, можно не знать адрес и номер машины, но привычки, симпатии, принципы, манеры и навыки — они ещё очевиднее, чем твои собственные. Хотя это я все время говорю, а он молчит, разумеется, как он может говорить. Это правда, я разговариваю с ним и придумываю ответы, но я не жду, что он скажет то же самое, когда придёт в себя, и я не пытаюсь сказать то, что мне хочется услышать. Это не самообман, это просто возможность сказать все, что мне хочется сказать, когда он очнётся. — А если не очнётся? Мэри Маргарет перевела на неё невидящий взгляд. — Такого у меня не было, — после долго молчания ответила Эмма. — Ты не представляешь, как тебе повезло. Миллиарды людей понятия не имеют, каково это. Дорого бы я дала, чтобы хоть раз почувствовать нечто похожее. — Ты ни разу не была влюблена? Эмма перебрала в памяти своих мужчин и покачала головой. Даже Дерек и близко не был тем, кто ей нужен, — он был тем, кого называют «подходящей партией». С ним было удобно. Может, поэтому он ушёл: не хотел быть удобным. Может, поэтому ушли другие: все хотели большего и, наверное, имели право на большее, но Эмма не пыталась и не хотела никого ни удержать, ни вернуть. Большего у неё не было. Лилз сказала бы: «Это просто не твой человек» — но Эмма как никто знала цену этой грошовой философии для самообмана. Это она, Эмма Свон, — ничей человек. — Я толком не знаю, как это — любить, — призналась она после очередного глотка вина. — Я выросла без родителей, может, все дело в этом. Мэри Маргарет оглушило этим признанием. Она поставила на стол бокал, словно не имела прав распивать вино, пока кто-то делится горем. — Они... — Честно говоря, без понятия. Пей спокойно. — Эмма взглядом указала на бокал и сама подала пример. Подумав, ещё и закусила долькой шоколада. — Меня подобрали на обочине дороги, и мне было несколько часов от роду. Никаких следов, будто я взялась из ниоткуда... так мне рассказали, во всяком случае. Может, меня бросили, а может, украли, а может, моих родителей давным-давно нет в живых. Когда я начала охотиться за головами, то не раз пыталась узнать хоть что-нибудь… но нигде поблизости никого не убивали, ни у кого не украли ребенка, ни в одной ближайшей больнице юная напуганная мать не сбежала с новорожденным на руках... Она потерла рукой лицо. Ей никогда от этого не избавиться: стоило заговорить — и она снова в ловушке. Сколько лет ушло на нескончаемые переезды, расспросы, надежды, лица подходящего возраста, в которых она жаждала прочесть долгожданные ответы, разочарования, снова расспросы — и так по кругу, до очередной клятвы на виски оставить прошлое прошлому и краткого периода ложного успокоения. Который прервал этот змей с умным лицом мангуста, чьи сомнительные посулы предполагали неясную помощь в скользких обстоятельствах. И она повелась, не могла не повестись, потому что ей никогда от этого не уйти. Потому что в мире не только брошенная дочь может искать неведомых родителей, но и отчаявшийся отец — потерянного сына, а это значит, это значит... Круг замкнулся. Мэри Маргарет вежливо ждала, когда она вернётся в настоящее, и Эмма передернула плечами, отгоняя наваждение. — У тебя есть дети? Вопрос был отголоском мыслей, растерзавших ее ощущение времени и пространства. Мэри Маргарет с сожалением покачала головой. — У меня есть только ученики. Я ведь говорила, что я учительница? Но мне хотелось бы иметь детей... троих как минимум. — Если повезёт, то от нашего Джона Доу. — Эмма подмигнула ей. — Не забудь предупредить, что хочешь от него дюжину хорошеньких ребятишек. Мэри Маргарет покраснела — зарделась, вспомнила Эмма старое книжное выражение; Мэри Маргарет оно подходило идеально, будто специально для неё было придумано, до того красивого алого оттенка был румянец на ее щеках. — Эмма! Нисколько не стесняясь, Эмма показала ей язык. — Ну, не от Мистера же Я-Главный-Врач-Лучшей-Больницы-Штата-Мэн ты собираешься их рожать! — Разумеется, нет! — сердито огрызнулась Мэри Маргарет. — Славно. Он того не стоит. — Эмма расстегнула сапоги, закинула ноги на табурет и отсалютовала бокалом. — За исцеление отца твоих будущих детишек! Они выпили по глотку. Мэри Маргарет отщипнула виноградинку. — А у тебя есть дети? Эмма покачала головой. — Я никогда никем не увлекалась достаточно даже для того, чтобы забеременеть. — Она помолчала, мысленно оглядываясь назад, подвела неутешительную, чёрную как сажа, черту. — Иногда мне кажется, что вместо сердца у меня камень. — Человек с камнем вместо сердца не проявляет доброту к малознакомым людям, — уверенно сказала Мэри Маргарет. Эмма скривилась. — Это не одно и то же, — обронила сухо. — Конечно же нет, — торопливо кивнула Мэри Маргарет. — Просто, мне кажется, я понимаю, о чем ты. Тут мы с тобой похожи. — Тогда тост. За сходство! — Эмма освежила вино и отсалютовала ей бокалом. — Оно всегда наступает после бокала-другого хорошего вина! Они выпили ещё, и Эмма почувствовала себя чудовищно усталой. Как будто весь город Сторибрук — да что там, весь штат Мэн вольготно прилёг ей на загривок. Мне это не вывезти, подумала Эмма. Мысль была ясная, как стекло. — Ты можешь переночевать у меня, — предложила Мэри Маргарет. — И вообще... пожить. Просто так. За эти чудесные тосты по утрам. У меня не самый уютный дом, но это лучше гостиницы. Эмма подавила своё обычное ёрничество: мысленно наступила на него, как на голову гадюки, и, кажется, даже услышала хруст. — Спасибо, — сказала так искренне, как только могла. — Но я всей душой надеюсь, что скоро сдам пост одному загадочному высокому блондину... Лицо у Мэри Маргарет сделалось беззащитное, и Эмма в который раз поняла, что перегнула. Проклятый язык. Спарринговала бы с Голдом, вот лучший партнёр... — Я просто вспомнила твои слова про истинную любовь, — мягко сказала она. — Которую непросто найти. Ты ее нашла, теперь держись за неё зубами. — Если окажется, что у него жена и трое детей, — ровным голосом ответила Мэри Маргарет, — то зубами я смогу держаться разве что за воздух. — Я помою посуду, — примирительно предложила Эмма. Мэри Маргарет слабо улыбнулась. *** — Какого черта... — Это доктор Вэйл, мэм. — Вы в курсе, который час, доктор? — Сонливость в голосе Регины Миллс сменилась желчью. — Да, мэм, без четверти полночь. Но мое дело не терпит отлагательств. Вы просили немедленно поставить вас в известность, если состояние нашего Джона Доу изменится. — Говорите! Желчь вытекла мгновенно, про себя отметил Джонатан Вэйл. Такое ощущение, что Регина Миллс не только проснулась после его слов, но и уже успела облачиться в деловой костюм. — Он приходит в себя, мэм. Пауза: короткая, на два удара сердца, но оглушающая. Очевидно, когда Регина Миллс просила сообщать об изменениях в состоянии этого пациента, таковые изменения были исключены из ее картины мира. — Кто об этом знает? — Мисс Бланшар, мэм. Учительница. — Кто ещё? Ей бы следователем работать с такими интонациями и хваткой, подумал Вэйл. Больничная ночь подслеповато таращилась на него приглушенными светодиодными лампами. — Новенькая девица в городе. Блондинка. Пауза. Чуть длиннее первой: мадам мэр просчитывала варианты. — Ждите, — приказала она. — Я сейчас приеду. У вас есть свободный грузовик, в котором можно перевезти больного? — Найдётся, мэм.