Измени все

Ночью ей приснился мальчик с глазами сироты и женщина с длинными волосами, черными, как ночь. Мальчик хранил молчание, и это молчание говорило громче любого вопля. Женщина кричала надрывно и страшно, но крик ее был беззвучен, и лица ее сон не открыл. Эмма проснулась, в темноте пила ледяную воду из-под крана в квартире Мэри Маргарет и больше всего хотела заплакать. *** Она не позвонила и не постучалась — просто нажала на дверную ручку: в конце концов, это антикварный магазин для всех, а не частная территория для избранных. Дверь отворилась, и Эмму охватило ощущение, что все происходит в кино или во сне. Она даже ущипнула запястье, чтобы развеялись странные чары этого места, далекого от реальности и времени. Внутри царил приглушенный теплый свет, пахло молотым кофе, чернилами и воском. Лампы были погашены, и от этого лавка меньше походила на приют старьевщика — а может, за прошедшие пару дней в ней навели порядок. В восковых наростах был старинный бронзовый подсвечник на столе из красного дерева; из-под наростов вздымался, как кусок скалы или кривой зуб, уцелевший выступ свечи с красной разметкой и римскими цифрами — Эмма смутно припомнила, что так исчисляли время до того, как изобрели часы. Надо будет погуглить, когда изобрели часы и продолжали после этого разметку свечей или нет... Ее образование сплошь состояло из зияющих дыр. Они неплохо компенсировались навыками выживания, но Эмма не считала замену равноценной. Она огляделась. Лавка казалась пустой. В мусорной корзине возле письменного стола валялись обломки перьев, за ним возвышался книжный шкаф. Эмма приблизилась, и он, казалось, увеличился в размерах. Она открыла стеклянные дверцы, безотчетно пробежалась пальцами по корешкам плотно приставленных друг к другу книг: так плотно, будто срослись обложками. Тканевые. Кожаные. С золотым тиснением. Изданные два, три столетия назад. Окладные и с кантом. Новехонькие, еще пахнущие типографской краской, и видавшие виды; тронь такую — и она рассыплется в прах. Эмма подумала о богатствах, сокрытых на сотнях тысяч страниц: оцифрованные, они никогда не будут ощущаться настолько живо и ясно, не отпечатаются в памяти… в памяти ведь нет никакого смысла, если ты можешь получить доступ к информации в любой момент и из любой точки земли. Интересно, есть ли в этой сокровищнице, которой позавидовали бы сотрудники Библиотеки Конгресса, книга о первых часах? Она зажмурилась, вслепую потянула за корешок, раскрыла наугад; слежавшиеся страницы хрустнули, и Эмма зарылась в них носом, жадно принюхалась. Старая древесина, окислы меди, ноты пыли и плесени… — Нашли что-то интересное? Эмма вздрогнула и уронила книгу. Мельком глянула на переплет: Джейн Остин, «Гордость и предубеждение», 1813 год. Ого. Антиквар подкрался бесшумно, как призрак, словно умел ходить по воздуху. В руках он держал дымящуюся кружку с кофе: крепкий горький запах мгновенно смел со своего пути все остальные. Безупречен, как всегда, за исключением чернильных пятен на пальцах, непривычно неопрятных для его холеного облика. Это Эмма заметила, когда наклонилась поднять книгу. — Вы пользуетесь чернилами? — от удивления она забыла поздороваться. — Я старомоден. — Он поставил кружку на стол и развел руками. — Доброе утро, Эмма. Она поморщилась. Ей не нравилось, как Голд произносил ее имя, как скалился при этом... не нравился его чересчур длинный кривой нос. Такого носа хватит, чтобы засунуть в любые дела. — Мисс Свон, — напомнила она, и наконец-то вернула книгу на место, и закрыла дверцы. — Доброе утро. — Все-таки решили остаться, Эмма? — игнорируя замечание, спросил Голд. Такого не перевоспитать. — Не из-за вас. — Она поджала губы, от всей души надеясь, что это выглядит высокомерно. — Не из-за вашего вранья о моей семье. Ради мальчика, если он существует. И сразу захотелось стереть змеиную довольную улыбку с его худого костистого лица. — Не только лицо, но и сердце матери. И прямота отца, разумеется. — Он кивнул, сверяясь со своими мыслями. — Я не ошибся. — Не делайте вид, что знаете моих родителей. — Раздражает? — До скрежета зубового. — Она и впрямь стиснула зубы. — Но я их знаю, Эмма. — Голд снова развел руками. — Как можно с этим бороться? — Можно заткнуться и не повторять это при каждой встрече, — огрызнулась она. От собственных слов стало тошно. Опять эта наживка, которую она заглотила, как глупая рыбешка в пруду, приученная только набирать жирок в компании таких же безмозглых существ с парой инстинктов. Почему он говорит о ее родителях как о живых? Какое право он имеет говорить о них как о живых? — Может, вы знаете их, но не меня. — Это всегда можно исправить, Эмма, — вкрадчиво заметил Голд. В ней снова выпустила когти приютская Тощая Свон: озлобленное создание, за каждое неверное слово готовое вцепиться в чужую глотку, как бульдог. — Слушайте, мистер Я-Гажу-Золотом. Вы меня наняли не для того, чтобы узнать ближе. Я работаю. Вы платите. Ничего личного. Голд уловил намек, молча обогнул стол, откинул длинное покрывало с какой-то тумбы. Эмма ожидала чего угодно, даже денежных залежей, но под покрывалом оказался современный сейф с электронным замком. Голд набрал код, не заботясь, что его могут увидеть, повернулся к Эмме и протянул слиток золота. Она выгнула бровь. — Пустили бы свои богатства на благотворительность, раз они вам настолько безразличны. В городе есть беспризорные дети и нищенствующие молоденькие матери... — Мы с благотворительностью старые друзья, Эмма, — сухо прозвучало в ответ. — Я только ею и занимаюсь. Она взяла слиток и взвесила на ладони. — Почему золото? — Оно надежно. — Я не смогу его обналичить. — Зато можете хранить его в банковской ячейке. Не беспокойтесь, слиток с клеймом, ни одна живая душа не найдет лазейку для придирок. Эмма положила слиток на стол. — Выскажусь яснее: мне нужны наличные. — Сколько? — спросил антиквар и, не дожидаясь ответа, достал из внутреннего кармана кошелек. Замок щелкнул, Голд, не глядя, извлек несколько купюр. Новеньких и хрустящих, даже запах свежей краски с них еще не сошел, будто инкассаторы привезли только с печатного станка. — Достаточно? — Вполне, — Эмма пожала плечами и равнодушно взяла купюры. С деньгами у нее были непростые отношения: она любила знать, что они есть, тратила не раздумывая и хранила как придется. — Золотом рассчитаетесь, когда работа будет выполнена. Теперь о мальчике, если не возражаете. Голд сделал приглашающий жест. — В каком возрасте он пропал? — Двенадцать лет. — При каких обстоятельствах? Мгновенное колебание — недостаточно короткое, чтобы Эмма его не заметила. — Он убежал из дома. Это не было правдой и не было ложью. — Послушайте, если вы хотите, чтобы я нашла мальчика, вы должны мне доверять. — Вы же мне не доверяете, Эмма. Черт бы его побрал. Она покусала губу и попыталась зайти с другой стороны: — А его мать? Я должна поговорить и с ней. Возможно, ей известны какие-то детали... Его лицо стало невыразительным, прозрачно-водянистым — Эмма спокойно могла бы смотреть сквозь череп Голда на книжный шкаф и читать названия томов на корешках. — Она умерла, — раздалось в ответ идеально ровное, ни намека на шероховатость или скорбь. — Прошло уже много лет. Значила она для тебя хоть что-нибудь, подумала Эмма, эта неведомая женщина, которая родила похожего на нее сына — ибо портретного сходства с отцом не наблюдалось вовсе, — на чьи поиски ты готов поставить все? — Я догадалась. — Как? — У мальчика глаза сироты. — Она закусила нижнюю губу. — Я не выношу таких глаз. Дети не должны быть сиротами. — Его зовут Бэй. — В голосе Голда впервые прозвучали человечные интонации. — Бэлфайр. — Я запомню. Большего она сегодня не добьется. — Я кое-что должна вам вернуть. — Вы про книгу? Оставьте. — Зачем? — Найдете в ней себя. — Я вас ненавижу, — с чувством произнесла Эмма. — Несть вам числа, — меланхолично отозвался Голд. Она рванулась к выходу и в ярости хлопнула дверью. Телефон в кармане куртки разразился таким отчаянным трезвоном, словно небеса рушились на землю. — Эмма, — голос Мэри Маргарет был полон отчаяния, — Эмма, он исчез! — Кто? — Джон Доу! *** — Не хотите отключить его от системы жизнеобеспечения? — Это было бы слишком просто. — Хотите оставить в живых? Он ощутил прикосновение к щеке чужой руки — похоже, обтянутой кожаной перчаткой. Не происходи все во сне, содрогнулся бы — таким холодом повеяло. В этом холоде даже шевельнуться было невозможно. — Смерть — это слишком просто. — С трудом верилось, что этот низкий, с хрипотцой, ледяной голос принадлежит женщине. — Смерть конечна. Определенна. Слезы заканчиваются, время рубцует раны. В этом нет никаких мучений. — Кого вы хотите заставить мучиться? Загадочное молчание: такое же ледяное, как голос, чья обладательница считала смерть слишком простой. — Что станете делать, когда он очнется? — Я еще не решила. — Снова ледяное молчание; а потом его с шипением прожгло пламенное: — Он не должен был очнуться, и вы за это отвечали! Ответа он уже не разобрал. Ему снова привиделась женщина: необыкновенно красивая и очень бледная, с растрепанными черными волосами. Она склонялась над ним, стеная от горя, и слезы капали ему на лицо, горячие и тяжелые. Он пытался сказать ей, что успел, что плакать не нужно, что он любит ее, что она дала ему счастье, но почему-то не находил для этого сил. Порой казалось, что этот сон никогда не прерывался, что всегда был с ним, сопровождал любой другой... Когда он открывал глаза, то еще слышал, как плачет женщина. Еще чувствовал ее объятия, ее слезы на своем лице. Слышал, как женщина зовет его по имени. Пробуждение отняло все: имя, голос женщины, ее лицо и слова, которые он хотел сказать. Пробуждение ввергло его в холод и темноту. Постепенно во тьме проступил источник света: тусклое, закопченное подобие лампы высоко над ним. С непривычки и такое слепило. Он моргал и жмурился, пока темнота не обрела очертания длинного, как гробница, каменного мешка, собранного частично из плит, частично из кирпича, частично из грубых булыжников. Впереди была дверь. Он лежал на узком и твердом возвышении, укрытый тонким покрывалом до пояса. Он был связан. В правой руке мешалось что-то острое. Он перевел взгляд: в вену впилась игла, соединенная гибкой трубкой с наполовину опустевшей емкостью, похожей на прозрачный походный кожаный мешок для воды. Емкость крепилась к железному штырю. Система жизнеобеспечения, повторил он про себя непонятные слова; что еще за колдовство? Он умрет, если убрать иглу? После долгих колебаний он, как мог осторожно, переместился к краю своего ложа, принялся ловить зубами гибкую трубку. Он весь взмок, пока получилось. У трубки был странный, искусственный вкус. Он дернул трубку в сторону и вытянул иглу из вены. Ранка была небольшой, вряд ли он истечет кровью. Теперь освободить руки. Медленно, сказал он, еще медленнее. Считай до тысячи. Если не можешь освободиться, бросай тратить силы, думай о другом способе. Путы поддались, когда он дошел до девятисот восьмидесяти двух. Он напряг истерзанные руки еще раз и выбрался. Зажал в локтевом суставе край одеяла, чтобы перестала сочиться кровь, одной рукой освободил лодыжки. Дверь наверняка заперта. Все усилия могли оказаться бесполезны. Он чувствовал себя слишком слабым, чтобы справиться с замком или дверными петлями. К тому же на нем из одежды только подобие длинной рубашки. Обуви нет. Далеко уйти не получится. От движений разошлась кровь, стало намного теплее. Он бросил взгляд на иглу и трубку. Кто-то отвечает за эту систему. Если емкость опустеет — а она уже была пуста на две трети, — этот кто-то придет наполнить ее или заменить на новую. Этот кто-то откроет дверь — или у него будут ключи. Остается ждать. Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем за дверью раздались шаги и в замочной скважине ковырнули ключом. Других звуков или голосов он не услышал: значит, за дверью охраны нет. Хорошо. Он подобрал иглу, подсунул под локоть, словно ничего не изменилось, набросил покрывало. Дверь отворилась, пропуская внутрь человека. Прошла еще одна вечность. Человек не заметил ничего необычного, заменил емкость и наклонился проверить, дышит ли пленник; тогда он сложил руки в замок и обрушил на голову человека быстрый удар. Оглушенный, тот беззвучно рухнул на пол. Он вложил в этот удар все имеющиеся силы, от усталости затошнило, на лбу и шее выступил пот. Он отдышался и снова поднялся на ноги, снял с человека куртку, плотные штаны и подобие коротких сапог, оделся. Он хотел уложить человека на свое место, чтобы продлить обман, но на это ушло бы слишком много сил, а ему еще нужно найти женщину с растрепанными черными волосами и сказать ей нечто очень важное — от чего зависят жизни многих людей... Он забрал из обмякшей руки человека связку ключей, проверил пульс на шее. Очнется самое большее через час, значит, нужно спешить. Одежда и обувь были не по размеру, но это лучше, чем ничего. За дверью его ждал коридор, сверху донизу полный каменных выдвижных ящиков. Строительные швы рассохлись со временем, и ему чудилось кроваво-красное мерцание в каждом из них... Коридор вывел его к ступеням, а ступени подняли к еще одной двери. Человек оставил ее открытой. Туманная осенняя ночь впилась в него, почти не защищенного, морозными иглами. Он подобрал нужный ключ, запер дверь снаружи и пожалел, что не запер еще и каменный мешок, в котором очнулся, но возвращаться не стал. Все равно получится выиграть еще немного времени. Он сунул связку ключей в карман. Нужно найти кого-то, это очень важно, ничего нет важнее. Единственная мысль постепенно заполнила его, вытеснила все прочие, она же гнала и гнала вперед. На север? На юг? На восход солнца? Здесь, в глубине леса, не разобрать, в какую сторону деревья простирают ветви. Небо завесило звезды плотными облаками. Ему оставалась только интуиция. Снаружи его тюрьма и впрямь была настоящим склепом: каменная постройка с треугольной крышей, без окон и с единственной дверью. Высилась посреди леса одинокая как перст, ни знаков, ни надписей. Он обошел ее трижды, покуда среди прибитой морозцем травы и пожухлых листьев разобрал единственную хоженую, не звериную тропу. Обувь не по размеру больше мешала, чем защищала, и с ней вскоре пришлось расстаться. Ощущение комьев земли, выступающих узловатых корней, похрустывающих листьев под босыми ступнями было странно привычным, словно ему часто доводилось ходить вот так... Тропа казалась бесконечной. Несколько раз он возвращался немного, опасаясь, что сбился с пути. Он устал еще до того, как ступил на эту тропу. Теперь еще и промерз насквозь. В левом боку нестерпимо кололо. Мышцы одеревенели, потом их свело судорогой. Он пытался переждать боль, растереть икры, но это уже не помогало. Он не мог сделать больше ни шага. Глупо, глупо, когда за деревьями уже проблескивали огни, маняще подмигивали ему, обещая отдых. В нем проснулся голод — когда он ел в последний раз? И жажда. Если чувствуешь, что хочешь пить, уже поздно пить, пей столько, сколько идешь, если есть вода. Кто-то научил его этому, кто? Неважно. Воды все равно нет. Он сел — точнее сказать, сполз на землю, придерживаясь за дерево. Земля под его ладонями была влажной. Он прислушался: совсем рядом пел ручей, может, даже речка. Через реку должен быть перекинуть мост, это важно, за мостом его ждут... Он пополз к ручью. Вода была ледяная, а жажда слишком велика. Он наклонился и сделал глоток, и легкие будто схлопнулись, больше ни выдоха и ни вдоха. Судорога повалила его за землю, взобралась по телу выше, впиваясь, как когтями. Он зажмурился, надеясь, что еще отпустит; но мышечные спазмы, жажда и холод окружили его, взяли в клещи и рвали на части. Какой великий повод, благоговейно выдохнули над ухом... Он потерял сознание.