Измени все

Волчица стенала от боли, как человек, и, хоть больше она не пыталась уползти, смелость его покинула. Ему случалось добивать животных, которым было уже не выжить — из тех, кого покалечили или пытались загнать менее опытные ловчие или охотники, из тех, что много часов промучились в капканах и почти истекли кровью; но эта волчица жаждала жить, и опыта на сей раз не хватило ему, Гизальриху Егерю. Она была крупная — крупнее любого взрослого волка из тех, кого ему случилось подстрелить, — и чёрная, как ночь. Потому-то он промахнулся и схватился с ней в ближнем бою: тогда рука уже не подвела, но бил он вслепую, с расчетом на волка поменьше и только пробил ей брюшину. Королева велела ясно: принеси сердце белолобой чёрной волчицы, что блуждает в лесу на восточных холмах каждое полнолуние и без разбору рвет глотки что овец, что нежных детей. Жители деревни утомили королеву мольбами о помощи, и она отправила к ним лучшего своего охотника, дабы пресечь бесчинства зверя и явить подданным заботу об их нуждах. Его хотели проверить, когда отдавали приказ. Или подставить. Или то и другое вместе. Он еще прошлой ночью заподозрил неладное: след любого зверя он читал легче легкого и не спутал бы молодую куницу и колонка, тем паче нет сложного отличить волчий. Но этот волк плутал так, словно оказался в лесу впервые. Или думал по-человечьи. И все-таки дважды ему удалось потерять след; первый раз у реки, в половодье размывшей берега в грязное месиво, второй — возле деревни, где успели затоптать люди. Но вот белолобая чёрная волчица, убийца детей и ягнят, тяжко стонала у его ног, а Гизальрих Егерь не мог заставить себя перерезать ей горло, потому что никогда прежде ему не случалось дважды промахнуться по одному и тому же зверю. Он сунул нож за голенище сапога, склонился к волчице. Глаза у неё были жёлтые, как луна. — Лежи здесь, сестра, — сказал он мягко. — Я поищу, где тебе укрыться. Она смежила на мгновение веки, словно кивнула. Ему не пришлось блуждать долго: убежище нашлось в старом русле реки, где вода задолго до того, как иссякла, вымыла подобие пещеры под корнями намертво впившейся в скалу сосны. Гизальрих отволок туда волчицу, добыл огня из трута и осмотрел рану. Черная шерсть вокруг нее вся была мокрая и скользкая от крови. — Надо бы зашить ее, сестра, — сказал он — и благословил привычку брать в долгие походы иглу и шелковую нить с тех пор, как сам однажды распорол ногу о камни. Волчица снова смежила веки. Он прокалил латунную иглу над костром и окунул в медовуху для верности. Толстая шкура с плотным, жестким подшерстком протыкалась плохо, скользила, Гизальрих ругался шепотом на чем свет стоит. Волчица дышала тяжело и редко и глухо скулила, скаля черную пасть, но ни разу не дернулась. Когда он закончил шить, глаза болели, а пальцы занемели от напряжения. Он нарвал побитой первыми заморозками крапивы, которая росла тут же, порубил в кашицу и смешал с мазью из свиного жира и пчелиного клея, пропитал ею горсть мха и приложил к ране. Волчица уснула. На следующий день она спала, вяло лакала колодезно студеную воду из сложенных лодочкой рук, позволила сменить подобие повязки и снова спала. На третий день, когда луна пошла на убыль, волчица оказалась женщиной. Она свернулась на ложе из мха и листьев, обняв себя за колени, и тряслась, мучимая лихорадкой и холодом. К бледной коже присохли глина и кровь, тёмные волосы свалялись, точеное лицо заострилось, зелёные глаза смотрели тускло, но разумно. Оборотень. Он слышал про таких — теряющих разум и волю вместе с обликом под полной луной, сеющих смерть повсюду, куда приводит голод, и силой втрое превосходящих любого зверя, а иного человека — вдесятеро. — Где твоя одежда? — спросил он, будто это было важнее всего. — П-придется п-потрудиться, чтобы н-найти ее, — ответила женщина. Зубы у нее лязгали от дрожи. Гизальрих молча накрыл ее плащом — и спохватился: — Дай-ка взгляну на твою рану. Женщина молча, без тени смущения откинула плащ. Гизальрих заметил крепкий, но впалый, голодный живот, пригляделся к ране: рубец на правом боку выглядел так, словно заживал уже неделю. Значит, правда, что говорят об оборотнях. — Нитки надо убрать, чтобы заживало. Женщина равнодушно кивнула. Он срезал узлы и дернул нить; женщина сморщилась. На высоком гладком лбу высыпал пот. Гизальрих отвел глаза. — Выпей, — он не глядя сунул женщине флягу с медовухой. Она жадно глотнула из фляжки, закашлялась — чересчур непривычно и крепко, — но глотнула еще. Отдышалась. — Я Гизальрих, — сказал он. — У тебя есть имя? — Меня зовут Ульфрит, — ответила женщина. Глаза у нее заблестели. Он поворошил тлеющий костер, подбросил веток. — Давно с тобой... это? Ульфрит усмехнулась, кое-как приподнялась на ложе, оперлась спиной о корягу. — Я такой родилась. — Выпей еще, — посоветовал Гизальрих. Она кивнула и припала к горлышку фляги. Боль, видимо, притуплялась, и черты волчицы разглаживались. Красивая, подумал Гизальрих; оттого-то становится совершенным зверем. Теперь вдвойне тошно было, что его нож оставил на ней отметину. — Почему ты хотел убить меня? — спросила Ульфрит и вернула ему флягу. — Я давно уже не охочусь. Он поворочал угли в костре, прежде чем ответить. Сноп искр растаял в темноте. — Мне велели выследить волка-убийцу. — Ясно, — она кивнула. — А почему не добил? — Не знаю, — он протянул ей кусок соленого мяса — половину своих оставшихся запасов, и Ульфрит голодно впилась в него крепкими длинными зубами. — Не смог. Я не умею добивать зверей, если они не умирают. — Странный ты, егерь, — с набитым ртом сказала она. — Что же ты теперь скажешь своему нанимателю? — Что упустил след. — И все? — И все. — Лишишься хорошей платы, — Ульфрит облизала пальцы и устало зевнула. — Впрочем, шкуру с меня ты бы все равно не снял. Мы умираем людьми... Она натянула плащ повыше. — Зачем же ты ей? — спросил Гизальрих. — Кому? — сонно отозвалась Ульфрит. — Королеве. Сперва он решил, что волчица заснула — до того тихо она лежала. — Потому что я знаю, где скрывается ее враг. — Белоснежка? — Гизальрих затаил дыхание. Ульфрит открыла глаза, впилась в него взглядом. — Ты ее знаешь? — Я ее друг... — Он замялся. — Я надеюсь, она считает меня другом. Однажды я ей помог… После того, как чуть не убил, прибавил мысленно, совсем как тебя, Ульфрит. — Тогда она считает тебя другом, — сказала волчица. — Она крепко помнит добро. — Но зачем убивать тебя, если ты знаешь, где прячется Белоснежка? Разве не проще поймать тебя… узнать правду… Ульфрит снова зевнула и, кажется, потерла ноющий бок под плащом. — Возможно, потому что заставить кого-то страдать гораздо приятнее, чем просто убить. — Почему ты веришь мне? — Почему я должна не верить тому, кто назвал меня сестрой, зашил мой бок и до сих пор не привел сюда солдат? Он улыбнулся этому нехитрому рассуждению, и Ульфрит улыбнулась тоже. Потом повела носом. — Ночью я уйду, Гизальрих, — предупредила она. Ему показалось забавным, как волчица рычит его имя. — Сюда уже идут. Лучше бы никому не видеть нас вместе. — Ты чуешь погоню так далеко? Она лишь молча оскалилась. Ночью Ульфрит проснулась, потому что под плащ пробрался холод. Возможно, за деревьями уже пытается вскарабкаться на гору блеклое солнце. Она крадучись выбралась из убежища, втянула воздух. Погоня подошла ближе чем на две мили. Ослабленная волчица — легкая добыча. Ульфрит проверила рану, рубец уже почти не болел. Нужно найти место, где осталась ее одежда, а еще придется поохотиться на лесную мелочь, чтобы восстановить кровопотерю и вернуть силы зверю. Но лучше сделать это подальше отсюда. Она старалась не рассматривать спящего егеря, чтобы не запомнить его черты. Лица были лишними. Но запах — запах она постарается сберечь в памяти, чтобы отличить, если однажды придется. Только бы не пришлось. Ульфрит придержала плащ, наклонилась и быстро лизнула щеку егеря. — До встречи, братец, — неуверенно прошептала она. *** — Они не пытались искать его, — Мэри Маргарет сидела на обитом синем дерматином диванчике в больнице, крепко зажав ладони коленями. Голос у нее был ломкий. — Даже не заметили, что он исчез! Если бы я не пришла... Они… они еще именуются врачами… претендуют на то, чтобы спасать человеческие жизни… Эмма издала сочувственное «угу», краем глаза наблюдая, как Грэм Хантер сосредоточенно опрашивает очередную медсестру, которая явно куда охотнее обсудила бы с шерифом его занятость нынешним вечером, чем исчезнувшего коматозника. — Сперва они говорят, что я сошла с ума и мне мерещится. Потом они просто… теряют человека… который еще недавно лежал в коме… даже если он очнется, ему потребуется реабилитация и… — Никто не говорил, что ты сошла с ума, — машинально ввернула Эмма, обшаривая взглядом больничные стены и потолки. Неприметную камеру наблюдения цвета холодной морской волны, точь-в-точь как краска на больничных стенах, кто-то предупредительно развернул в противоположную сторону от палаты интенсивной терапии. Вычеркиваем — вместе с остальными камерами наблюдения, наверняка на всем пути, который проделал Джон Доу — сам или с чьей-то помощью, — они тоже ослепли. Можно попытаться снять отпечатки — но в больнице, где медицинские перчатки найдутся даже в туалете, нужно быть круглым идиотом, чтобы оставить где-то свои пальцы. Вычеркиваем и это. — Успокойся, подруга, — Руби Лукас плюхнулась на диван рядом с Мэри Маргарет и похлопала ее по плечу. — Ну куда он сбежит в одной больничной рубашке и с капельницей? — А ты что здесь делаешь? — не дожидаясь ответа, Эмма перехватила за локоть первую же медсестру. — У вас уже была влажная уборка, мэм? Та смерила Эмму взглядом, в котором так и отражались ценники из дорогих бутиков. Красная кожаная куртка от модных дизайнеров не располагала к диалогу. — У нас влажная уборка каждый час. Здесь все-таки больница… — она выдержала многозначительную паузу. — Мисс. Вычеркиваем. Спрашивать, не заметил ли кто-то что-то странное, уже нелепо. Эмма закусила губу. — Я принесла кофе и ланч на заказ, — не моргнув глазом солгала Руби, дождавшись, когда на нее снова посмотрят. — А тут такое! О да, в этой юбке, больше похожей на удлинённый пояс. Руби между тем сочувственно погладила Мэри Маргарет по голове. — Выпей, — дружески предложила она. — Я не пью, — огрызнулась Мэри Маргарет и высморкалась в белый носовой платок. Руби закатила глаза и пожала плечами. На столике стоял явно нетронутый стакан с водой и сиротливой долькой лимона, нерешительно застывшей на поверхности. Шериф Грэм Хантер отпустил медсестру, свернул опросные листы и сунул во внутренний карман куртки. Лицо у него было мрачное. — Узнали что-нибудь? — Эмма преградила ему путь. Мгновение шериф смотрел на нее, словно не помнил. Потом моргнул. — А, вы еще здесь. — Так вы узнали что-нибудь? — повторила Эмма. Рядом с ней Мэри Маргарет затаила дыхание. — Кому здесь понадобилось выкрасть пациента в коме? Своими ногами он бы точно не ушел, даже если бы пришел в сознание. — Это закрытый город, мисс Свон. Если бы сюда проник чужак с целью похищения, я бы знал, а если бы кто-то из местных хотел выкрасть пациента, то сделал бы это уже давно… — Эй, шеф, — окликнула Руби и приветственно козырнула. — Станешь искать этого чувака — не забудь меня. У меня отличный нюх, собака учителя против меня просто щенок… Грэм Хантер покраснел — и вряд ли от смущения. — Это смешно, мисс Лукас: полагаться на гражданское лицо, которое заявляет, что якобы может взять след благодаря хорошему обонянию. — А прочесывать город, причал, — на этом слове Мэри Маргарет побелела, но Руби ничего не заметила, — и весь лес, имея в арсенале целого одного шерифа в городе, — это же охренеть какая серьезная и разумная идея. Дураку ясно, шеф, что тебе придется прибегнуть к помощи добровольцев, пока пропажу Мэри Маргарет не сожрали волки или рыбы, и чем раньше ты это сделаешь... Грэм Хантер медленно выдохнул, круто развернулся и направился к эвакуационному выходу — скорее спасаясь от назойливых предложений помощи, чем в надежде найти хоть какие-то следы побега или улики. Вся его спина выражала раздражение. — Ну и зря, — пожала вслед ему плечами Руби. — В любом случае придёт к горожанам за помощью, как миленький, а время будет потеряно... — Надо что-то делать, — Мэри Маргарет поднялась на ноги и оглянулась в поисках поддержки. — Мы можем искать его сами... Это прозвучало как «Я буду искать его сама, пусть хоть небо падает на землю». — Надо нашему шерифу трахаться с кем-то другим, — Руби на мгновение презрительно выпятила губу и метко сплюнула жвачку в мусорную корзину. — Возможно, от более регулярного и душевного секса он станет сговорчивее. У тебя вроде нет парня, а, Эмма? — При чем тут... — Это духи, — победно заявила Руби, довольная, что завладела чужим вниманием. — Запах слишком концентрированный, его не так-то просто отстирать, а в городе такие всего одни. Она вздохнула, притворно утомленная всеми тайнами Сторибрука, погребенными в язвительных недоговорках самой проворной официантки из лучшего кафе в городе. — Кстати, это отличный воск, хоть и старый, сейчас такого ни в одном монастыре не найдешь, поди. Я читала, что пчел стали подкармливать сахаром, чтобы давали больше меда, только в таком меду от меда одно название… Эмма, которой предназначалась эта короткая речь, ощутила единение с раздражением шерифа — а следом вспомнила про восковые свечи в антикварной лавке и оторопело уставилась на бойкую официантку. — Ты откуда знаешь, где я была? — Я понятия не имею, где ты была. Но сейчас полнолуние, — Руби согнула пальцы, развернула ладони к себе и оценила взглядом свеженький кричаще красный маникюр со стразами. — Можешь мне не верить, но в полнолуние у меня обоняние в десять раз лучше, чем у любого зверя, а уж больничную вонь мне ни с чем не спутать…