На углу Девяносто шестой и Мэдисон

Стайлз не верит в Бога. Давно. С тех пор, как в больнице Бикон-Хиллз, маленького городка на юге Калифорнии, сердце его мамы (любимой, обожаемой мамы, которая, соглашаясь на госпитализацию, обещала, что все будет хорошо) вдруг спотыкается и останавливается навсегда. Не верит. Но не то чтобы совсем, иногда, например, на сложном тесте или очередном матче по лакроссу, он все же допускает его существование. Но когда его папу (единственного родного человека) уже в Нью-Йорке подстреливают какие-то малолетние укуренные вхлам придурки, Стайлз окончательно убеждается, Бога нет. Нет. Его просто не может быть. Потому что в противном случае таких, как он (удручающе полных сирот), не было бы. И войн, и смертельных болезней, и опекунов, жадных до такой степени, что становится дурно. Каким-то непостижимым образом Стайлзу удается сбежать от гадкой семейки, нацелившейся на его трастовый фонд. И не то чтобы с того момента его жизнь становится сильно легче, но до него хотя бы не домогается великовозрастная (довольно сексапильная, если начистоту) тетка и ее пугающий папаша, которому вообще неизвестно что надобно. Ну, кроме денег. Существование на улице, конечно, не сахар, но способности Стайлза к мимикрированию (без ложной скромности, да) оказываются настолько феноменальными, что к концу первой недели «курсов молодого бомжа» он знает наизусть адреса всех ночлежек, расписание выдачи бесплатного супа в одном католическом соборе, разживается там же зимней курткой (и бейсбольной битой, понятия не имея, как та оказалась в коробке с пожертвованной приходу одеждой) и вполне себе сживается с мыслью о неизбежности попрошайничества, ибо брать на работу несовершеннолетнего, на удивление, отказались даже в самом захудалом мексиканском ресторанчике (может, потому что там и своих несовершеннолетних хватало). Летом выживать, конечно же, легче, но и зимой с этим делом не слишком много проблем – Рождество и Новый Год накладывают свой отпечаток даже на самых жестокосердных личностей. Быть может, парадоксально, но хуже всего весной и осенью, потому что именно в это время людям нет ну никакого дела до ближних своих. Если только это не их вторая половинка (март во всех местах, как и у всех окрестных котов) или начальник (увы, предчувствие того самого всеобще-предрождественско-новогоднего дедлайна пробуждается уже в конце августа). Тогда Стайлзу редко перепадает не то что пара долларов, но даже пара центов. Все куда-то бегут, спешат, нервничают… Хотя, в принципе, в Нью-Йорке всегда так, независимо от времени года. Относительно тихо и как-то неспешно только в Центральном парке, особенно в восточной части, где у Стайлза имеется своя персональная Нарния. Туда почти никто не добирается, даже собачники, да там даже сторож появляется от силы один раз в неделю. Красота-а-а… Стайлз чувствует себя вполне счастливым, когда забирается в свой уютный, обжитой уголок, обкладывается дневной выручкой и начинает подсчитывать финансы, которые обычно поют романсы, но иногда набирается аж до полсотни баксов, это когда Стайлз умудряется потеснить мойщиков автомобильных стекол: часок метания на перекрестке Пятой-авеню с пульверизатором и резиновым скребком – и в кармане пригоршня мятых одно-, двух- и пятидолларовых бумажек, изредка попадаются даже двадцатки. Все бы хорошо, но потом, чтоб не получить на орехи, приходится улепетывать от разъяренных конкурентов чуть не три квартала кряду. Впрочем, это так – мелочи, в какой-то мере это даже весело. И не важно, что временами от безысходности хочется выть. Он на улице уже больше полугода, когда, придя однажды на свой законный, в отличие от перекрестка с Пятой, пятачок возле Старбакса, встречает Его. Он одет в явно дорогой деловой костюм из темно-синей облегченной шерсти и мало похож на завсегдатая этой неоправданно разрекламированной кофейни, но в руках у него большой стакан и бумажный пакет с какой-то выпечкой. Стайлз не то чтобы так уж голоден – в последний раз он ел вчера вечером; но ароматный пар, исходящий от свертка и стаканчика, заставляет его невольно повести носом и судорожно сглотнуть. Мистер с мгновение смотрит на него как на Восьмое Чудо Света и вдруг протягивает вперед все, что прикупил. А потом еще и двадцатку. И целую горсть мелочи. И… И мистеру, видно, делать больше нечего, кроме как кормить бездомных бродяжек. Малость того, наверное, но кто такой Стайлз, чтобы жаловаться?.. Он приходит снова. И снова. И после посещения Старбакса в пятницу, в понедельник ведет его, Стайлза, на обед не куда-нибудь, а в самый настоящий ресторан. Стайлз уже и забыл, когда был в подобном месте. Если вообще был. В общем, все это очень и очень странно и слишком похоже на голливудскую мелодраму. Или сказку. Только ведь Стайлз не какая-нибудь там Золушка, поэтому немного подозрительности не повредит. В процессе общения становится ясно, что даже если Стайлз не Золушка, то Дерек-то (мистер наконец обрел имя, да!) как ни крути – самый настоящий принц. Благородный, аж тошнит. Ну хорошо-хорошо, может и не тошнит, но чуть дурно становится точно. Потому что ну нельзя быть таким милым. Просто не-ре-аль-но. Только Дерек именно такой. Нереальный. Он улыбается, шутит, в курсе почти всех сюжетных линий любимых стайлзовых комиксов, а еще у него просто завораживающе прекрасные серо-зеленые глаза. И он добрый. Даже помощь предлагает. Да только Стайлз не такой дурак, чтобы соглашаться прям так сразу. Дерек ведь на самом деле может оказаться кем угодно… И все-таки как же хочется ему поверить. Стайлз и верит. Верит, что черная полоса в его жизни, наконец, закончилась, с появлением в ней Дерека. Кажется, Стайлз впервые в жизни влюбляется… Да так, что… До дна. Навеки. Без причин и условий. Как в тех самых сказках. И это пугает почище перспективы быть пущенным на биозапчасти, ежели Дерек таки приторговывает на досуге человечинкой. Стайлз думает, что ничего глупее с ним еще не случалось. Мало того, что Дерек мужик, так еще старше лет на десять. И он ничегошеньки о нем не знает. И вообще, как-то не время для всякого такого… Да, это глупо. И больно. И страшно. И много еще что. Но… Когда Дерек смотрит на Стайлза этими своими глазами доброго самаритянина, тому кажется, будто вокруг расцветают цветы, поют птицы и вообще становится тепло, как летом, и пахнет озоном, словно после грозы. И хочется прижаться к нему покрепче, ткнуться носом в грудь, и чтобы он обнял в ответ и никогда не отпускал… Глупо же, ну. Какие-то девчачьи розовые сопли. Фу! Стайлз уверен, у этих чувств (скорее, одного-единственного Чувства, с большой буквы «Л») нет будущего, и все же… Надежда на лучшее слишком живуча, а у Стайлза нет сил, чтобы отказаться от нее раз и навсегда. Отказаться от Дерека – невозможно. Невыносимо. Поэтому Стайлз надеется, не может не: - Увидимся завтра? - Конечно, – улыбается в ответ Дерек и уходит. А у Стайлза сердце замирает от нежности при взгляде в широкую спину, так неожиданно подаренного ему Судьбой того самого – родного, близкого, единственного. Так, оказывается, нужного ему именно сейчас. Быть может, Бог или кто там все-таки есть?.. - Я буду тут. Не знаю точно, когда, но буду. Прямо тут. На углу Девяносто шестой и Мэдисон. Ты ведь не забудешь, нет? Дерек оборачивается на другой стороне и качает головой. Нет, конечно же нет – он не забудет, он придет. Обязательно. Не бросит. Это же Дерек. Но будущего и правда нет. Есть только Джерард Арджент и его цепные псы, отловившие-таки Стайлза после очередной дежурной встречи со Скоттом, чтобы тот не волновался. И снова, привет, синяки и ссадины, высокий забор вокруг дома и решетки на окнах, парочка амбалов, заведующих буксировкой в школу и обратно на тонированном джипе, WiFi под паролем от сайтов Пентагона, не иначе, и так далее, – давно не виделись, Стайлз скучал! В общем, его жизнь – слишком дерьмовая штука для того, чтобы мистер Дерек Хейл, по зову большого, чистого сердца прикармливающий всяких оборванцев, задержался в ней надолго. Кто бы сомневался. Дни идут за днями, сезоны сменяют сезоны, Стайлз пытается бежать еще трижды. Но его неизменно ловят и возвращают на место. Самое главное, что цель побега – всего лишь добраться до угла Мэдисон и снова повстречать там Дерека. Ну или просто посмотреть на него. Хоть издалека. Хоть краешком глаза. Пожалуйста. Господи, если ты есть, позволь!.. Но нет, Стайлз ведь знает – чудес не бывает. Не для него. Или… Очередная приемная, в которой Джерард угрожает ему Скоттом, чтобы он держал язык за зубами и вообще прикинулся ветошью, чтобы этому ублюдку без проблем продлили опекунство над ним еще на три года. Стайлз искренне считает, что такими темпами хрена с два он доживет до своего двадцатиоднолетия, кроме того, к тому времени от его наследства наверняка не останется и цента, так что ему, по правде говоря, все равно. Пусть забирает. Пусть все забирает, только отъебется уже, блядь!.. А потом (это невероятно!) Стайлз слышит свое имя, сказанное таким до боли знакомым голосом, и… И стоит только чуть обернуться к двери, чтобы увидеть Дерека, растерянно сжимающего в руках какую-то папку и во все глаза пялящегося на то, как Арджент вытряхивает из него дух. Бог, ты засранец! Но примерно с этого момента и на всю оставшуюся жизнь Стайлз верит в тебя, черт возьми! - Дерек! И как хотелось так долго, так отчаянно – обнять крепко-крепко, вплавиться-вцепиться всеми конечностями, и попросить, попросить-таки помощи, защиты. Быть может, и любви. Пожалуйста, Дерек… Как молитва. Но это потом. Потом – обязательно. Сейчас же Стайлзу ничего не нужно, только чувствовать щекой его сердцебиение. И улыбаться, вдыхая родной запах. Спасибо тебе, Господи, или как тебя там. Наверное, теперь все и правда будет хорошо, мам, пап. Дерек позаботится…