Твой дом

      Это был один из тех многочисленных майских вечеров, когда тротуар под ногами сух, небо над головой чисто, а в тенях раскидистых акаций прячутся счастливые влюбленные парочки. Эггси уже повстречал несколько таких: молодые юноши и девушки кокетливо шептались, хохотали что есть сил и целовались со всей нежностью, которая хранилась в их объятых весенней лихорадкой сердцах. Они будто светились — слишком жаждущие, слишком беспечные, слишком живые… И Эггси был рад за них. Правда. Он понимал их. Точнее, мог представить себя на их месте — с воображением у него теперь было всё в порядке. Как квинтэссенция всех лучших чувств и эмоций, кружащая по паркам и улицам города в своём бесконечном вальсе, Любовь душила Эггси приторными ароматами распустившихся на клёновых деревьях цветов. Ему хотелось больше свежего воздуха, больше чистых, незапятнанных трауром чувств; хотелось забыться в родных объятиях и поцелуях, которых он никогда не знал и уже не надеялся когда-либо узнать, но зато с такой легкостью мог представить.       Этим вечером Гэри возвращался домой после сложной и длительной миссии в Северной Корее. Его не было в Лондоне целых три недели. Уставший и невыспавшийся, он поначалу собирался поймать такси, но потом передумал и пошел пешком — слишком уж хорошей показалась погодка, чтобы так быстро запереть себя в четырёх стенах, как бы сильно он по ним ни скучал. Но с каждым шагом в сторону дома Эггси всё больше не терпелось почувствовать его привычный, ставший родным запах и открыть непочатую бутылочку полусухого Шато де Фьёзаль. А затем, может быть, зайти в кабинет и достать из левого ящика письменного стола письмо — уже слегка потёртое и измятое по краям — чтобы до самой ночи погрузиться в строки, которые он знал так же хорошо, как католический священник знает «Отче наш». В миллионный раз прочитать о том, как он был дорог своему наставнику и как тот хотел, чтобы с ним было всё хорошо. А потом забраться в уютную постель и до самого утра забыться крепким сном, в котором будут только он, Гарри, и их дом.       И всё же, пока он шел по улицам города, его не отпускало смутное ощущение, что всё вокруг кружится в неком безумном танце. Запахи, цвета, люди, звуки… Всё танцевало — кроме него. Будто скованный по ногам и рукам стальными цепями, Эггси мог лишь наблюдать за этим праздником жизни и любви, недоступным для таких как он — людей с душой, клеймëнной скорбью.       Иногда ему казалось, что он и вовсе эту свою душу продал. Просто позабыл об этом. Продал за возможность видеть Гарри во снах. Ведь раньше, до письма, тот ему совсем не снился, ни разу со дня своей смерти. А теперь Эггси — счастливый обладатель десятка выдуманных его подсознанием воспоминаний о проведённых с Хартом ночах. В каждой из них у мужчины были одни и те же шрамы на правой половине лица, и в каждой из них он существовал только в пределах собственного дома. За несколько месяцев полного отсутствия Гарри в своей жизни, Эггси научился ценить такие вещи, как сны.

***

      — Здравствуй, Эггси, — Гарри стоял в вельветовом костюме посреди пустой гостиной, освещенной мягким светом расставленных тут и там свечей. Те стояли в позолоченных канделябрах на столах, на полках, на камине. В центре комнаты не было никакой мебели, и Анвин не знал, куда она подевалась, но ему было всё равно. Ведь Гарри снова пришел к нему. — Давно не виделись.       — Да, давно, — мягко улыбнулся Эггси и, преодолев разделяющее их расстояние, уткнулся лбом ему в плечо. Гарри тут же обнял его за плечи, прижимая юношу ещё ближе. — Просто невъебически давно…       — Манеры, Эггси! — тихо возмутился Харт. — Не забывай, манеры — это …       — … лицо мужчины, — перебил его Анвин и полез с влажными поцелуями в шею, прерываясь лишь затем, чтобы продолжить говорить. Гарри послушно склонил голову набок, давая мальчишке бóльший доступ. — Я помню. Я просто устал. Прости.       Некоторое время тишину разрывали только тихие звуки поцелуев, но потом Гарри отстранился и отступил на шаг назад. Жестом попросив немного подождать, он разжег камин, а затем подошел к неизвестно откуда взявшемуся в комнате граммофону, поставил пластинку и толкнул рычажок. Первую секунду слышались одни лишь помехи, но потом заиграла тихая музыка.       Эггси прислушался. Мелодия была не слишком быстрой и не слишком медленной. Она была воздушной, праздничной, кружащей… Точно такой, какую пела опьянённая любовью весна.       — Кажется, ты хотел потанцевать? — Гарри насмешливо, но по-доброму улыбался.       Эггси узнал — это играл вальс.       — Тогда позвольте пригласить вас, сэр Галахад, — мужчина протянул ему раскрытую ладонь, — на один танец.       Эггси завороженно кивнул, не в силах оторвать взгляда от ласковых карих глаз, и сделал шаг навстречу Гарри, чтобы переплести свои пальцы с его. Вторую ладонь он устроил у наставника на плече, а тот подхватил его чуть ниже лопаток, заставляя прогнуться в талии и выпятить грудь. Даже сквозь несколько слоёв ткани костюма юноша почувствовал спиною тепло его руки. Между ними было всего несколько дюймов, и это казалось Эггси столь необычным — когда вот так, не слишком близко и не слишком далеко.       — Не забывайте об осанке, молодой человек, — сказал Гарри, и, дождавшись, когда мелодия сделает новый виток, начал двигаться вперёд.       Он вёл Эггси, не позволяя тому сбиться с ритма или наступить ему на носки туфель, — поначалу неторопливо, но всё быстрее и быстрее кружа его по небольшой гостиной. Растерянность на лице юноши постепенно сменилась неподдельным восторгом, и уже вскоре он вовсе перестал беспокоиться, что может допустить ошибку. Гэри просто шел след в след, зеркально отображая каждое движение партнёра, а яркие огоньки свечей, казалось, сами вертелись вокруг них подобно каким-то светлячкам.       Оркестровая музыка лилась будто бы со всех сторон, заполняя каждый уголок комнаты торжеством и чувством. Мужчины вальсировали, не отрывая друг от друга взглядов, а прочего мира для них и вовсе не было — только они двое, и эта музыка, и эти прекрасные мгновения.       В конце концов, мелодия достигла своего пика: скрипки и трубы взвились в своей величественной песне до самого потолка и выше, а затем вкрадчиво осели, чтобы вскоре замедлить ритм и тактично стихнуть, оставляя прекратившую танец пару в мягкой тишине.       — Благодарю вас, — негромко сказал Гарри, отступив на шаг от раскрасневшегося и улыбающегося до самых ушей юноши. Тот чувствовал себя немного опьянённым и медленно соображал, поэтому вопросительно приподнял брови. — Джентльменам принято благодарить своих партнёров за танец.       Эггси лишь хитро сощурился и подошел поближе, чтобы прошептать в чужие губы беззвучное «спасибо», а затем накрыть их своими.

***

      А утром Эггси проснулся и понял, что снова совсем один. Кровать была наполовину пуста, дом наполняла только пронзительная тишина. В некоторых комнатах старые запахи почти полностью выветрились, сменившись на его. Гарри был всё ещё мертв.       Приведя себя в порядок, Анвин ушел в ателье, чтобы получить следующее задание и улететь на другой конец света, чтобы этот самый свет в очередной раз спасти. Для кого и для чего — не зная, но делая это раз за разом, просто на автомате, работая изо всех сил, как и завещал в своем письме Харт. Он не задавался вопросом, как долго это будет продолжаться, а только с нетерпением ждал возможности вернуться домой и уснуть в той кровати, что дарила ему возможность хотя бы во снах получить то единственное, что ему действительно нужно.       К матери же он практически не заходил. Та чувствовала, что с сыном что-то не так, и каждый раз начинала его расспрашивать. Иногда мягко, иногда жестко, но тем самым лишь всё сильнее отваживая Гэри от своего дома. Он не хотел — или не мог? — обсуждать с ней свои чувства. Возможно, просто боялся сорваться и рассказать слишком много лишнего, личного, чтобы потом обязательно об этом пожалеть.