мафия

Правильно выбранный момент превращает холостой в контрольный. И никакой магии — точность слов.

Огромное панорамное стекло, рассыпающееся мелкими острыми осколками в лучах яркого солнца; миллионы неугомонных солнечных зайчиков, играющих в догонялки с кровавыми ручейками; испещренные мелкими ранками и царапинами щёки, плечи, грудь и пытавшиеся прикрыть все это руки — бесподобно, настолько, что даже боль, пронзающая тело не сразу смогла прорваться сквозь слепящую, безумную красоту. Она захлебнулась смехом, крик вырвался позже.

Первый. Жертвенный.

Почти сразу всё помутнело — чужие тёплые руки ощупывали, стирали кровь с лица, тихий шепот благодарил матерь божью — «глаза целы, порезы не глубокие» — и тут же срывался в богохульство под треск выламываемой двери. Он так смотрел в её глаза, будто только что потерял и нашёл — испуганно, тревожно, умоляюще, — так прижимал к холодному себе, срастаясь, обволакивая, забирая и боль, и муки совести, и даже смерть, что впору вымаливать прощения. Лишь дёрнулся разок — стальное жало прошило под лопаткой справа.

Второй. Упреждающий.

Дверь поддалась, вокруг всё завертелось: разъяренные лица, крики, ругань, мат, стрельба, белесое лицо, вцепившиеся пальцы и ярче солнца звезды перед закрытыми глазами. Она упала, кто-то подхватил, а мир погас. Хотелось, чтобы навсегда, но Кана знала, если и умрёт кто, то точно не она. Не сегодня. Она поставила на кон любовь и не ошиблась. Лаксас Дреяр впервые проиграл — на своем поле, в большинстве.

Третий. Контрольный. Она выпустила его сама.

Когда очнулась, перед глазами растёкся белый продезинфицированный мир. Кана попыталась подняться — заломило в руках, из них торчали ненавистные трубки, жаль не хватило сил сдавить их и дёрнуть со всей дури, да и дури совсем не осталось, лишь вяжущая горечь и постыдная слабость. Непроницаемое мужское лицо, едва появившееся в поле зрения, подёрнуло рябью, ей показалось, что оно сейчас с шипением исчезнет, как в отключившемся внезапно телевизоре. Хотелось рассмеяться, но боль в груди скрутила, и вырвался лишь жалкий стон. — Не двигайся. Ты потеряла много крови. И не выдергивай системы, иначе прикажу привязать тебя, — такой спокойный и непререкаемый тон мог принадлежать лишь одному из Драконов, и Кана расслабилась, от этого не уйдёшь, пока сам не отпустит. — Что… что произошло? Как Лаксас? — пересохшие губы вяло шевелились, слова выцеживались, будто с трудом, она даже прервала их кашлем, для пущего эффекта. Рука, зажавшая рот, выразила один ответ на все вопросы — Кана нервно сглотнула, опасность не миновала, она всё равно под прицелом. А значит, нужно дышать и ждать, её роль отыграна, и на бис она, пожалуй, не решится.

***

Пантерлили вышел в коридор, осторожно прикрыв дверь, и поманил пальцем стоявшего в конце коридора парнишку. — Прилипни к этой девице. Когда вернусь, должна быть живой и в этой кровати. Отвечаешь головой. — Всё понял. А как там Босс? — Жив. Только ей не говори. Вообще, с ней не разговаривай. Та ещё, сука. Он отправился в другое крыло, непрерывно терзая телефон и несдержанно матерясь на каждый короткий гудок. — В ад что ли провалился, оборотень хренов! — прошипел он напоследок и, натянув обычную непрошибаемую мину, постучал в дверь.

***

Три часа пополудни. Адово пекло. Жерар Фернандес устало прикрыл веки, перед глазами заметались яркие слепящие круги — фотовспышки, словно пулеметная очередь, разбивали всё нажитое непосильным неправедным путем в течение последнего года. Сейчас он казался этой своре писак раздавленным, опустошённым, едва сохраняющим надлежащее официальное лицо, но о едкой ухмылке, закушенной вместе с нижней губой, могла догадаться разве что она — Люси Хартфилия. Мысли о причине такого яркого спектакля вновь потеснились откровенным желанием повалить эту чёртову блондинку на стол и сделать всё то, о чём она с трепетом в мокрых от слёз ресницах рассказывает журналистам почти четыре часа. Она хороша: слегка растрёпанная причёска, неуловимый обычным взглядом тщательный макияж, придающий мертвенную бледность и оттеняющий муки душевных (и непременно физических) страданий, строгое платье вдовьего цвета, слабый голосок. И слёзы. Тонны слёз, пролитых на его документы, руки и погоны, превратившие замёрзший кофе в рассол. И откуда, только в ней их столько? Всю жизнь копила ради сладостного мига мимолётной победы? — Мисс Хартфилия, ваша история трагичной любви, несомненно, найдёт самый живой отклик в сердцах наших многочисленных зрителей и читателей. Но нам хотелось бы услышать мнение и майора Фернандеса, вы позволите? — Конечно! Именно для этого я и созвала пресс-конференцию в этом месте. Мне так неудобно, что пришлось нарушить обычный рабочий порядок управления, но я надеюсь, что коллеги моего… возлюбленного простят эту слабость расстроенной женщине?! — Люси, скромно потупив глаза, сжалась внутри в дрожащий комок и шагнула чуть в сторону, скрывшись за напряжённой спиной Жерара, так и не покинувшего своего кресло, и искоса взглянула на одобрительно машущих из-за стеклянной перегородке бравых парней в форме. «Нарушить обычный порядок? Скорее парализовать главное управление полиции. Вот оно! Бинго!» — Жерар едва скрыл довольную улыбку и с самым серьёзным видом уставился в объектив камеры, тщательно отгоняя неприятные ассоциации с дулом пистолета. — Ваша передача идёт в прямом эфире? — Да. И наши зрители жаждут узнать, что вы намерены предпринять, майор? — миленькая ведущая заметно нервничала, такой грандиозный скандал и прямо в её эфире — она уже чувствовала себя знаменитой. — Что предпринять? — улыбка скользнула змеёй по тонким губам. — Я намерен решить все наши недоразумения с мисс Хартфилией прямо здесь! — Жерар резко встал, откатил последнюю преграду в виде стула и впился насмешливым взглядом в покрасневшую от волнения девушку. — Так, значит, я вас, милая моя, обесчестил и сбежал? — он нежно погладил подрагивающую тонкую ручку и сжал в своей ладони. Люси едва не отшатнулась, она чувствовала кожей всю ярость и злость, так тщательно скрываемые майором под милой улыбкой и ласковым тоном. Ей бы отступить, рассмеяться, может, убежать, ведь не станет же он под прицелом камер угрожать ей или принуждать. Но нет, нельзя — не отступить, не отступиться. Сегодня все умрут. Или выиграют ещё один раунд. Она кивнула — решительно, непреклонно, — выпрямилась, вернула твёрдость телу и взгляду, заставив улыбку Жерара расползтись до самых ушей. Как же его возбуждали — и эта непокорная девушка, и смехотворная ситуация, и сладкое предчувствие разыгрывающейся где-то совсем рядом смертельно опасной пьесы — до боли в рвущихся от бездействия мышцах, до захлёбывающейся слюной эйфории. — Люси! — не выпуская влажной, похолодевшей руки, он бухнулся на одно колено и предельно серьёзно, даже искренне, сделал решающий ход. — Прошу, будь моей женой! Люси хлопнула ресницами и замерла, не в силах ни согласиться, ни отказаться. Тело затрясло мелкой дрожью, в горле мгновенно пересохло, сжало, сдавило в ставшей тесной вдруг груди — от ужаса, от дикой боли, от желания жить. Один неверный шаг и операция провалиться. Один в нужном направлении и разобьётся вдребезги надколотое сердце. — Я люблю тебя, Люси! — под аккомпанемент ликующих аплодисментов, одобрительных возгласов и слёз умиления Жерар Фернандес сделал контрольный выстрел. По ту сторону голубых экранов тысячи женщин увязли в чёрной зависти к богатой и счастливой, по их мнению, блондинке и нарастающем обожании нового героя, как минимум, месяца, не то чтобы дня.

***

Громкий хлопок и не менее громкий взрыв в затхлом подвальном помещении прошёл незамеченным. Забористый мат вперемешку с тяжёлыми ударами в стены и дверь тем более — звукоизоляционные материалы не подвели. Мужчина двинул ногой по неповинному шкафу ещё пару раз и, тяжело дыша, оделся. Он вышел на улицу, не спеша глотнул свежего морозного воздуха, тут же прикурил сигарету и лишь тогда несколько успокоился. Нащупав в заднем кармане привычное оружие, удовлетворенно кивнул заросшим подбородком самому себе и направился в сторону административного центра Магнолии.