мафия

Счастье в неведение — Люси знает теперь это точно, как никто другой. Вот только время вспять не повернуть, уши не заткнуть, не забыть. Никогда не забыть той страшной правды, что однажды разорвала сладкую паутину многолетней лжи. Люси и сейчас, как наяву, видит перекошенное лицо отца: нервно подрагивающие желваки, нахмуренный лоб, кривой рот, запавшие тусклые глаза. Его сиплый голос звучит прямо в голове — он вновь повторяет слова, изуродовавшие память: — Я проиграл тебя, Люси! В тот миг в ней оборвалась последняя ниточка любви к этому человеку, угасла надежда и рассыпалась прахом вера. Земля выскользнула из-под ног, ставя на колени перед сильным мира сего, шею сдавило ошейником обстоятельств. Выход, казалось, остался лишь один — смерть. Отец ещё долго успокаивающе бормотал, мол, это всего лишь одна ночь, и она же не девственница — не развалится, если раздвинет ноги ещё перед одним мужчиной. Каждое слово впивалось отравленным шипом прямо в замершее сердце, слёзы катились по щекам, разъедая мельчайшие царапины до огромных саднящих ран. «Не развалится?» — нет, конечно. Да, даже не умрёт, как бы ни хотелось. Она тогда замолчала, лишь слушала, не сводя ослепших глаз с источника звуков. Что толку спорить, доказывать, сопротивляться? Тогда Люси поняла — счастье было, раньше, до… Но даже спустя столько лет кошмар не отпускает. Она опять, пусть и во сне, покорно следует за удачливым игроком в номер для новобрачных с ковром из лепестков роз, «Вдовой Клико» в серебряном ведёрке со льдом и кроватью королевского размера. Кожу прожигает прикосновениями чужих сильных рук, рот разъедает от жадных поцелуев, обнажённое тело зябко дрожит на шёлковых простынях, а перед глазами всё та же массивная люстра с игривыми, приторно розовыми, лентами из искусственного меха. Мужчина с размытым, будто растушёванным, лицом что-то говорит, кажется, восхищается красотой глаз и упругостью груди, наваливается потным тяжёлым телом, вдавливая в мягкую перину, пыхтит над самым ухом, заливая слюнями и спермой до противной липкой корки — Люси ощущает все его потуги, но словно со стороны, будто фильм смотрит с самой собой в главной роли. Не больно. Тошнотворно-мерзко. Тянет блевать. Прямо на белоснежные простыни, а ещё лучше бы на подтянутое тело молодящегося старика, старательно вылизывающего её шею. Да только рот не открывается — заклинило, что ли? И Люси молчит: ни стона, ни вскрика, ни просьбы, ни мольбы. Она ведь приз, выигрыш, а, значит, вещь. Вещи немы. Люси безмолвна, даже в кошмарном сне. До того самого мига, пока в мутной памяти не всплывает брошенная небрежно фраза: «Будь благодарна отцу. Он мог бы тебе и не говорить, а просто отдать на растерзание, сымитировав похищение. Там бы уж я с тобой натешился по-настоящему, поверь, крошка!» От гадкого сиплого смеха закладывает уши. А, может, от её истошного крика, рвущего лёгкие и пелену сновидения. Люси всегда просыпается на этом месте, трясётся, забившись под одеяло или тёплую руку Эльзы, и рыдает до икоты, не в силах успокоиться. И тогда, и сейчас она отдала бы всё... за роскошь заблуждений. Счастье в неведение — Люси оно больше не грозит.