Земляничный ликёр (Исключительно хорошая актриса)

      Обычно, будучи в дурном настроении, Уильям Т. Спирс мечтал жестоко поубивать как минимум третью часть подведомственного ему отдела.       Нет, конечно, были у него подчинённые, которые практически не доставляли хлопот. Был Хамфриз, был Слингби (за исключением отдельных случаев). Рональда Нокса условно тоже можно было считать таковым… ровно до сегодняшнего дня.       (Так, о Ноксе – не думать.)       Но Сатклифф…       Всегда, с самого начала, это было что-то с чем-то, притча во языцех. Во всём, начиная с внешности и заканчивая фривольными манерами. Да и мало того – ещё и любвеобильная притча во языцех.       Ничего конкретного о любовниках этого алого безумия Уильям не знал, но при таком поведении – и сомневаться не приходилось, что было их навалом: кто откажется подобрать то, что буквально само идёт в руки? Возможно, попадались среди них и простые смертные. Да что там – скорее всего, большинство из них и были простыми смертными, какими-нибудь самыми что ни на есть пресыщенными и развращёнными. Или хуже того – демонами. Одни только влюблённые причитания Грелля о «дорогом Себби» чего стоили. А вот в связях с другими жнецами Сатклифф – насколько Уильям знал – замечен не был.       Оно и понятно, почему: себе дороже с таким сокровищем связываться. А если сокровище ещё и невменяемое – тем более. История с Джеком-Потрошителем открыла Уильяму глаза на многое. Если бы не приказ сверху, не какое-то особое, поразительное сатклиффовское везение и не…       Ну да что теперь об этом говорить.       Будь бы воля Уильяма – ни за что бы лёд ему теперь не понёс. Но увы – проклятые правила хорошего тона уже не в первый раз работали против него. Поэтому пришлось бедному начальнику третьего отдела протопать туда и обратно два этажа, прежде чем вернуться в кабинет.       И лучше бы он не возвращался, наверное.       Он в жизни не думал, что на диване можно раскинуться в такой позе. Это было просто… просто… Да у Спирса просто слов не было! Застань он Сатклиффа голым – и то, пожалуй, возмущался бы меньше. В голом мужчине нет ничего экстраординарного. Но в мужчине, который полулежит, опершись на локоток, прядку непростительно красных волос на палец при этом накручивая, да ещё и бедро, обтянутое чёрной тканью узких брюк, грациозно, словно нарочно, выставив… Великая Смерть!       «В яблочко», – подумал Грелль, глядя на обалдевшего Спирса.       И слегка улыбнулся. Ровно настолько, чтобы впечатлительного Уилли не напугать.       Уильям в ответ молча протянул ему пакетик со льдом и ушёл к себе за стол – прижимать другой пакетик льда к брови, читать последнее законченное дело и притворяться жутко занятым. Жнецы, как известно, восстанавливаются быстро – часа через полтора Сатклифф вполне в состоянии будет встать с дивана и убраться ко всем чертям. Правда, эти полтора часа надо было ещё пережить…       Да за что ж ему всё это?!       Уильям постарался набраться терпения.       Но полностью игнорировать Сатклиффа было трудно… да ну, зачем преуменьшать? невозможно! Хоть Уильям алого жнеца и не видел, зато прекрасно слышал: пружины дивана слегка поскрипывали (да уж, до образца усидчивости этому созданию было далеко!), порой слышались вздохи (Грелль скучал), а под конец – некое мурлыканье под нос, подозрительно напоминающее какую-то очень пошлую земную песенку, которую Спирс мог угадать только по мелодии – слов он, разумеется, не знал.       Уильям стиснул зубы.       «Железный просто!» – с восхищением подумал Грелль. Но напевать не перестал.       Минуты через две Уильям подумал что, пожалуй, у Сатклиффа хороший слух. И голос… ничего. Жить можно.       Вот только где-нибудь в другом месте. Потому что лично он эту артистку из погорелого театра сейчас точно убьёт.       – Сатклифф! – От окрика Спирса в кабинете задребезжали стёкла.       – А? – Грелль мило похлопал ресницами.       – Заткнитесь! У меня от вас уже начинается мигрень!       – Мигрень? – ужаснулся Грелль. – Ой, Уилли, это очень плохо. Правда, я могу тебе помочь: знаешь, массаж…       Уильям заскрежетал зубами.       – Молчу, молчу! – замахал рукой Грелль. И вздохнул: – Ну что же ты такой неласковый, Уилли? Я же к тебе от чистого сердца! А ты? Даже никогда не улыбнёшься… Неужели до сих пор дуешься за наш экзамен? Ну, Уилли? Ну погорячился я, признаю… Я просто не сразу тебя разглядел! Первое впечатление – оно же ведь всегда такое обманчивое!       – Это точно, – мрачно согласился Спирс. – С первого раза вы мне показались не слишком приличным жнецом, диспетчер. Теперь же, спустя годы, я вижу, что ошибся. Вы невыносимы. Вы виртуозно сеете хаос везде, где бы ни появились. Даже здесь!       – Уилли, ну это же чистая случайность! – горячо возразил Грелль, прижимая руку к груди. – Если бы не Рональд, если бы я не упал с лестницы… (Спирс сурово взглянул на него.) А? – недоумённо переспросил Грелль. – Что ты так? Не хочешь, чтобы я… подожди! неужели ты разочаровался в Ронни?! Странно, странно, Уилли: ты же ещё, кажется, совсем недавно называл его вполне стоящим жнецом, пусть даже ему и достался такой бездарный наставник, как я…       Спирс потемнел ещё больше – ни дать ни взять грозовая туча.       От внимания Грелля это, разумеется, не ускользнуло. Однако разве это достойно актрисы – выдавать своё волнение? Разве что чуть приподнять тонкую, идеальной формы (два часа перед зеркалом!) бровь… Потому что тут явно что-то нечисто. Интересно, это он бесится? Или… ревнует? Ой, точно, ревнует! Ах, Уилли-Уилли, неужели ты – и умудрился так вляпаться?       – Фрэнки, теперь, наверное, расстроится, – высказал Грелль фразу, которую посчитал идеальной для проверочной. – Иметь любовника, который у босса на плохом счету…       Спирс замер так, как будто Косу свою проглотил. Ну или, подумал Грелль, как будто ему засунули её прямо в задницу.       «Ура! – восторженно воскликнул про себя алый жнец и мысленно захлопал в ладоши. – Попался, попался, Уилли!» Но злорадство тут же сменилось недоумением, а потом – и искренним состраданием. Несмотря на всю свою вздорную сущность и неустроенную личную жизнь, Грелль Сатклифф был вовсе не так уж плох; да и потом: одна не раз обманутая душа в состоянии понять другую, столь же жестоко обманутую. Ой, бедный Уилли…       – Эта тема не должна затрагивать вас, диспетчер, – сказал Спирс. С плохо сыгранным равнодушием.       Ой, бедный, бедный Уилли…       – Мигрень начинается, да? – сочувственно спросил Грелль, заглядывая начальнику в глаза. (Уильям снял очки, и, тщательно протерев салфеткой, надел снова.) – У меня, кажется, есть лекарство… Не массаж! – горячо заверил он. – Честное слово, Уилли! Я даже принесу!       И, не дожидаясь ни согласия, ни, тем более, возражения, быстренько разулся и босиком живенько прохромал к двери напротив – в отдел.       Вернулся он спустя минуты две, сияющий, с двумя рюмками в одной руке и с бутылкой чего-то подозрительно красного – в другой.       – Что это? – прищурившись, спросил Спирс.       Он бы остановил Сатклиффа ещё когда тот не ушёл, но ему, признаться, стало интересно, что же его персональное алое безумие измыслило на сей раз.       – Не скажу! – заявил Грелль, пряча этикетку. – Но на что хочешь спорю: такого ты ещё не пробовал.       Он поставил рюмки на стол перед Уильямом и откупорил бутылку.       Теперь Спирс знал: что бы это ни было, пахнет это земляникой. А потом, когда Сатклифф стал разливать напиток по рюмкам, он догадался: это ликёр.       – Сатклифф, – начал Уильям, – я не стану…       – А ты попробуй, попробуй, Уилли, – перебил его улыбающийся Грелль. – Лучше станет, вот увидишь! А то мы сегодня даже ничего не отмечали – обидно как-то. Уилли, от угощения отказываться не принято, – он ловко (при растяжении-то!) заскочил сзади и поднёс рюмку к губам Спирса. – Если не понравится, я больше настаивать не буду, никогда! – Грелль в искреннем жесте прижал руку к груди. – Смертью клянусь.       – Если я выпью, вы оставите меня в покое?       – По первому слову! – заверил Грелль. Глаза его возбуждённо блестели. Переигрывает, решил почему-то Спирс.       Но рюмку выпил.       Оказалось, очень даже ничего. Вкусно. «Сатклифф, конечно, то ещё стихийное бедствие, но вкус у него, пожалуй, имеется», – рассудил про себя Уильям.       Стихийное бедствие широко улыбнулось и лихо опрокинуло рюмочку.