Земляничный ликёр (Исключительно хорошая актриса)

      На часах было почти семь. Количество ликёра в бутылке заметно поубавилось. Откуда-то на столе взялась жестяная коробка печенья. Печенье тоже было вкусное. Грелль сидел за столом рядом с Уильямом, на другом стуле, но зато вплотную, и вдохновенно вещал на свою любимую тему: любовь жестока, стрелы её мучительны, а те, кого мы любим, кому мы посвящаем своё сердце, нас всегда недооценивают, жестоко недооценивают!       Ах, любовь… У любви, как у пташки, крылья, Её нельзя никак поймать. Тщетны были бы все усилья, Но крыльев ей нам не связать…*       «Хорошо ведь поёт, – подумал Спирс. – И рассуждает… проникновенно… Пожалуй, я его всё-таки слегка недооценивал».       Окончив арию, Грелль раскланялся – исхитрился, сидя на стуле – и предложил Уилли ещё рюмочку.       – Всё-таки, это нечестно, – пожаловался он затем. – Стараешься для них, стараешься… себя, можно сказать, не жалеешь. А они тебе потом – вот… Да хоть тот же Ронни! Целый месяц я с ним возился, от тебя за него даже получал…       – Когда это? – немедленно заинтересовался Уильям.       – А когда мы душу потеряли, – с готовностью заявил Грелль. – А всё почему? Ронни, цветочек наш нежный, отказался лезть в воду! Потому что, видите ли, на улице холодно! И ни в какую! А пока мы пререкались, дамочка уже – фьюить! – и нету! Ронни, конечно, в истерику: ах, Грелль, меня же уволят! А тебе не привыкать, ты уж как-нибудь за меня заступись! Ну не могу я отказать мужчине, который молит меня, стоя на коленях! – мечтательно вздохнул Грелль. – Тут одно из двух: или распилить, или не устоять… Правда, в тот раз, пожалуй, надо было всё-таки распилить.       – В следующий раз я тебе карт-бланш даю, – проговорил Уильям, мрачно сверкнув очами.       – Да пошёл он! Пусть подавится! – заявил Грелль. – Ещё рюмочку?       Спустя эту рюмочку и ещё одну Уильям не выдержал. Выложил как на духу всё, что накипело. И как снисходительно относился. И как глаза закрывал. И как – вообще, таким идиотом был непроходимым! И как премии не лишал и даже выговора ни разу не сделал, хотя должен был. И как любил – как мальчишка-стажёр, вот ведь! И кого? Такую гадину! Подлеца, который успел нечаянно переспать чуть ли не со всем отделом выдачи! И теперь даже с Баркером…       – И со мной, – за компанию вставил Грелль. И скромненько уточнил: – Два раза.       – И с тобой?!       Алый жнец потупил глазки:       – Ой, зря я это сказал…       – Подожди, – схватил его за плечо Уильям, – как это – с тобой?! Он же мне тут жаловался, что ты ему на шею регулярно вешаешься, от работы отвлекаешь… да просто проходу не даёшь, в конце концов!       – Я вешаюсь?! – возмутился Грелль. – Да не было такого! Я вообще… да как я? Когда мне?! Ну, – он уклончиво пожал плечами, – может, было пару раз… Но чтобы от работы – да у меня что, своей работы нет?! Это клевета! Клевета!       – Вот ведь! – с чувством сказал Уильям. И спросил: – Ещё рюмочку?       Грелль, успевший почти расплакаться от обиды, согласился.       – И шлюхой обзывал, да? – всхлипнув, спросил он, несчастный, склоняя голову Уильяму на плечо. И тут же прижал ладонь в чёрной перчатке к его губам: – Не говори! – трагически воскликнул он. – Я и так знаю! Всегда так… всегда, всегда! Ну что, скажи мне, что я делаю не так? Что во мне не так? Что?       Абсолютно трезвый Уильям Т. Спирс в ответ на это начал бы длинное перечисление, начиная с ярко-красного, вызывающего женского пальто. И с вызывающих манер. Но абсолютно трезвый Уильям Т. Спирс остался где-то в районе шести часов – то есть, фактически в другом измерении. Поэтому всё случилось как случилось.       – Не знаю, – искренне ответил Уильям, гладя Грелля по недопустимо алым, недопустимо длинным, недопустимо приятным на ощупь волосам… Хм, и вправду недопустимо длинным – гораздо ниже талии. Неудивительно, что рука Спирса машинально скользнула и по талии Грелля, и гораздо ниже талии – вдоль упругого бедра… тёплого… Грелль поднял глаза и посмотрел на своего начальника – растерянно, будто и не его вовсе очаровывал примерно в половине шестого.       Наверное, что-то случилось, где-то на грани бессознательного отметил Уильям. И подумал отчего-то, что глаза алого жнеца на порядок зеленее, чем у всех, кого он знал. А губы – для жнеца – недопустимо яркие. Помада? Да вряд ли… ну только если какая-то особо стойкая. Да, наверное – особо стойкая. Но тогда, наверное, она должна иметь какой-нибудь особо дрянной привкус…       Нет. У губ Грелля был привкус земляничного ликёра. Без всяких посторонних примесей.       Ну вот, как всегда – на дело скор, а на расправу жидок, со странной смесью недовольства и удовольствия подумал Уильям, прижимая к себе трепещущее, юношески хрупкое тело Сатклиффа. Прижать – сильнее, поцеловать – крепче. Ну и где же все твои заигрывания, все твои патетичные возгласы, все твои актёрские штучки, Грелль Сатклифф? Куда подевались? Или как что затеять – так это сразу, а как отвечать – так всё? Безвольно растечься по спинке стула, запрокинув голову, разведя колени, вздрагивать ресницами, смежив веки, и захлёбываться коротко воздухом в попытках что-то выговорить, когда тебя ласкают, настойчиво просунув за пояс твоих брюк руку без перчатки. Вот и всё. И никаких экзальтированных восторгов. Никаких монологов или арий. И, конечно, ни малейшего сопротивления. Даже если взять на руки и оттащить на диван. Даже если раздеть донага. Даже если…       – Пожалуйста, Уилли, – вдруг, открыв глаза, взмолился Грелль, – только не делай мне больно! Пожалуйста…       Больно? Конечно нет. Зачем делать больно Греллю Сатклиффу? Вот Джульетте или Кармен – дело другое. Потому что они и придуманы для того, чтобы смотреть на их страдания. Джульетта и Кармен – трагические героини. А Грелль Сатклифф – просто рядовой жнец из третьего подразделения лондонского департамента диспетчерской организации «Несущие смерть»…       – Уилли…       Пожалуй, слишком чувствительный. Впрочем, ничего удивительного: такая нежная кожа… Цвета, кажется, топлёного молока. Если сильно сдавить запястья – наверняка останутся синяки. И всё же – всё же, это мужчина, если верить своим глазам… и рукам.       Податливый…       – Уильям…       Слишком жаркий… слишком тесный… о, это просто недопустимо – надо навалиться сильнее, взять его глубже; благо, слюна достаточно вязкая после ликёра… Уильям стиснул зубы, чувствуя, как по вискам стекают капельки пота; Грелль под ним дрожал, лихорадочно, всем телом, – и уже ничего не оставалось, кроме как обхватить ладонью его изящный член, кажется, слегка заскучавший, ощутить подрагивание нежной плоти – и толкнуться бёдрами, погружаясь так глубоко, как только…       – Уилья-ам!       Великая Смерть! Если таково начало, то… что же будет в конце?

***

      На самом деле, не было ничего особенного. Никаких драматических восклицаний, никакой патетики (и, конечно, никаких арий и монологов). Ничего сверхъестественного, кроме отчаянных объятий, ритма, неотвратимо ускоряющегося, под аккомпанемент диванных пружин, и стонов, и вздохов, и криков удовольствия. Одним словом – ничего для любителей шоу.       Впрочем, с каких это пор постель – даже если это диван в рабочем кабинете – стала местом для шоу? Это же не театральные подмостки, где принято, особенно если игра актёров невысока, поражать зрителей декорациями и костюмами.       Не театральные подмостки, нет – даже если здесь оказываются одна актриса и один (пожалуй, не в меру серьёзный) почитатель искусства.       Грелль оказался выносливее, чем Уильям: после того, как всё закончилось, уснул он ровно на две минуты позже, уютно устроившись у Уильяма на груди и расслабленно мурлыча себе под нос что-то подозрительно похожее на пошловатую земную песенку, опознавать которую даже по мелодии у Спирса сейчас просто сил не было.       На часы никто не смотрел; но за окном уже стемнело.       А назавтра в лондонском департаменте организации «Несущие смерть» был выходной. Всеобщий выходной.