Нарсиллион

Все учат тебя кричать. С детства тебя заставляют кричать и говорить. Так происходит до определенного периода, пока ты не перерастаешь ту грань, когда кричать уже нельзя, нужно просто спокойно говорить о том, что тебя беспокоит. Возможно, ты испугался, это, конечно же, бесспорно все еще на счету, твои беспокойства все еще на счету, а может у тебя что-то болит, это важно. Все еще важно. Постепенно ты жалуешься все меньше. Тебя не заставляли, ты сам по себе. «Нужно быть сильнее, мужественнее, ты становишься старше». А потом ты просто перестаешь говорить, потому что понимаешь, что больше никто не может помочь, потому что тебя научили молчать. Постепенно, из года в год, тебя учили затыкаться внутри себя, внушали, что никто не поможет. Постепенно тебе внушают, что друзей должно становиться меньше, одной любви на всю жизнь не бывает, а бескорыстность — это вздор. Ты начинаешь застывать. Постепенно, не сразу же, в тебе отмирают один за другим внутренние столпы счастья и реального восприятия. Наверное, в то утро, она оставит тебя без единого слова, потому что в голове будет витать лишь эта бесконечная ложь, самою же ей и придуманная. Люди, которых ты не видишь долгое время, превращаются в призраков, витающих внутри памяти. Призраки бывают разные, они могут быть тихими и умиротворёнными: те, что оставили в покое уже давно, замолчали и стали полупрозрачными. Но наряду с ними всегда будут те темные, что терроризируют твое сознание постоянными домыслами, те, что таскают, словно тяжелый груз, за собой эту недосказанность, преследуют в мнимых знаках и знамениях.       «В греческом языке ‘ностальгия’ буквально означает боль от старой раны». Сначала ты думаешь, что все эти знаки что-то предвещают, ведь дороги не расходятся просто так, это невозможно, когда люди созданы друг для друга. Почему люди так спокойно переживают уходы первоначально? Потому что каждый верит, что все обязательно вернётся. «Вот ведь, вот, завтра я проснусь, и все будет так же. Абсолютно». Ложь номер один. Эти домыслы — будто сладкая нега, ты утешаешься ими максимально, настолько, насколько это вообще возможно. Чуть только боль на контрасте сильнее, как ты прибегаешь к домыслам и воспоминаниям. «Ну, ведь было же. Было». «Это укол в сердце, гораздо более мощный, чем сами по себе есть свойства памяти». Потому что память лишь хранилище, в котором могут воспроизводиться отдельные кадры. Она не заставляет выискивать тебя в текстах песен, сюжетах книг и фильмов, в стихах. Она не соотносится с искусством, которым живешь, которым дышишь.       «Они говорят, что я Боец, но я знаю, что есть такие сражения, которые просто невозможно выиграть». И когда ты это понимаешь, не остаётся ничего, кроме сказок. Однажды, жила была девочка…