Мерцанье вспыхнувших зарниц

      Кажется, я простудилась. Идеально! Просто превосходно, ничего не скажешь! Меня нередко кидало то в жар, то в холод, озноб неумолимо охватывал все тело. Полтора дня я добиралась до этой богами проклятой фермы, чтобы передать ее хозяину свиток, за который мне хорошенько заплатят. У меня появится возможность прикупить стрел и наконец-то согреться в Вайтранской таверне, а оттуда уже двинуться в Рифтен. Трудный путь? Ха! Не беда… или беда. Талос бы побрал скайримскую зиму. Нордка, заболевшая от легкого зимнего ветерка? Очень смешная шутка.       Поправив охотничий лук за спиной, я двинулась к небольшому домику, краем глаза замечая повозку на дороге. Это шут что ли? Возле повозки? В Скайриме? Ха и еще раз ха. Или… вы серьезно?       – Агх! Горе-злосчастье! Застрял! Застрял тут! Мать, бедная моя матушка. Не шевелится. Почила, но слишком глубоко! – как-то надрывно и эмоционально произнес шут.       Когда я подошла к нему поближе, он резко повернулся ко мне. Дернувшись, я отступила на шаг назад. Кровь в висках застучала, капелька холодного пота покатилась куда-то за шиворот. Я шла так тихо, я всегда хожу тихо, я ведь охотница, с самого детства бегаю по лесам, даже звери редко замечают меня до того, как я не пробью им шею стрелой, как… Голова немного закружилась, в глазах потемнело. Надо куда-нибудь присесть.       – Бедный Цицерон застрял. Видишь? – этот паяц резко схватил меня за руку, заставив сделать несколько шагов к повозке. – Я вез мою бедную любимую маму. Ну, не ее. Ее труп! Она совсем мертвая. Я везу мамочку в новый дом, в новый склеп. Но… аггх! Колесо сломалось! Проклятущее колесо! Сломалось! – тут его голос сорвался на странный высоковатый хрип. – Ты не понимаешь?       Паяц все еще держал меня за руку, больно сжимая запястье. А в это время моя нордская кровь бурлила от жара болезни. От осознания, что в этой плохо заколоченной деревянной коробке лежит труп, к горлу подкатил ком. Ставлю сто септимов, что я сейчас зеленее, чем бледнеющая трава возле дороги.       – Может быть… я могу чем то помочь? – выдавила я, пытаясь освободить руку из цепкий пальцев.       – О! О да! Да, ты нам наверняка поможешь! – мужчина отпустил мою руку так же резко, как и схватил, и начал прыгать вокруг меня, странно приплясывая и хлопая в ладоши.       Он головой об эту повозку ударился что ли?       – Иди на ферму, ферму Лорея. Вон там она, в стороне от дороги. Поговори с Лореем. У него есть инструменты! – голос шута стал очень высоким, болью отдаваясь в моей голове. – Он может мне помочь! Но не хочет! Отказывается!       Злость, проскочившая в последнем слове, заставила меня напрячься из последних сил. Опасно. Лучше помочь ему. Он опасен, да. Для шута слишком у него слишком чуткий слух. Резкие, выверенные движения, несмотря на безумие. Показное безумие? Вряд ли. Ох, как же кружится голова от его голоса.       – Убеди Лорея починить мое колесо! А бедный Цицерон тебя наградит. Деньгами! Блестящими монетками! – подобострастный, безумный взгляд в глаза.       Я тебе сама заплачу, только не ори. И не касайся меня больше. Но вслух ничего не говорю. Тихо направляюсь в сторону фермы. Как бы не упасть при нем, а то вдруг он меня к своей матушке в гроб запихнет.       Подходя к домику, вижу мужчину в годах, прибирающего крыльцо. Окликаю его:       – Извините…       – Ох, милосердная Мара, что еще? – он явно недоволен тем, что я его отвлекаю.       – Тот человек… около дороги, – в горле безумно сухо, даже говорить удается с трудом, – он нуждается в твоей помощи.       – Хмф! А новенького ничего не расскажешь? Этот псих меня уже раз пять просил. Вроде, не нравится ему мой ответ. Да что ж он нам покою-то не дает? – на несколько секунд умолкает, возмущенный моим вмешательством.       – Он наверняка заплатит.       – Заплатит, говоришь? Думаешь, дело в золоте? Только посмотри на него! Он совсем свихнулся. Шут? Тут, в Скайриме? – я бы даже усмехнулась тому, как его мысли были похожи на мои. Вот только меня прекратит подташнивать. – Тут скоморохов не бывало уже лет сто. И он везет огромный ящик, говорит, что это гроб, и он хочет похоронить мать. Мать-перемать. У него там может быть всё: скума, оружие, контрабанда. Не хочу я в это вмешиваться, нет.       – И все-таки… Так поступать дурно. Он ведь тоже человек, а вдруг там действительно его мать. Вы ведь тоже наверняка хоронили свою матушку? Поставьте себя на его место, – да уж, дара убеждения у меня не было совсем.       – Да кто ты вообще такая?! Приходишь сюда, командуешь. И зачем? Чтобы помочь… ну… дураку!       Действительно, зачем? Можно сейчас аккуратно обойти ферму и идти дальше своей дорогой. Этот шут даже не заметит. Никогда меня не найдет.       Да, ты всегда была хорошей девочкой, ведь так? Вечно помогала всем, бегала по всему Фолкриту, спрашивала, чем можешь помочь. Тебе это нравилось: видеть благодарность других. Отнести ингредиенты в лавку, передать человеку записку, устроить свидание сестры с парнем из лесопилки. Тебе нравилось помогать другим, будто бы от этого ты становилась значимее. А еще тебе не нравилось возвращаться домой, видеть пьяного в хлам отца, смотреть на гнущего свою спину старшего брата, на сестру, собирающуюся в лес, где бродят волки. Нет, ты это не любила.       Воспоминания чуть отрезвили меня, в голове приутихли импульсы боли.       – Вы ведь сами понимаете, что ему нужно помочь. Не по-людски это, бросать человека в беде.       Фермер чуть стушевался, начал бегать глазами по огороду, который был недалеко за спиной нордки.       – Я... я... Верно, твоя правда. Может, он чокнутый, а может и нет. Но ему нужна помощь. Если я откажу, то какой же я буду человек, а?       От этих слов опять стало легче. Есть все-таки в этом промозглом Скайриме хорошие люди. Просто иногда нужно дать понять им, что они совсем не дурные, подтолкнуть к правильному решению. Я слабо улыбнулась бледными губами.       – А у Вас все хорошо? Вы какая-то… Выглядите нездоровой, – он внимательно рассматривал мое лицо.       – Нет, все в порядке, нормально, – мне и правда стало чуть лучше, хотя озноб все так же порой охватывал меня.       Я отошла на несколько шагов от крыльца, как вдруг вспомнила, зачем вообще шла сюда от самого Виндхельма.       – Извините еще раз, – мой оклик был немного вялым, – я забыла вам кое-что предать. Он с интересом глянул, как я достаю из кожаного рюкзака небольшой свиток, исписанный различными знаками.       – Это от вашего знакомого в Виндхельме, он говорил, что вы заказывали рецепт от вредителей, которые губят картофель.       – Ах, да, да, я помню, спасибо, – он взял у меня свиток. – А… он заплатил за доставку?       – Нет, он сказал…       – Да, да, конечно. Старый скупердяй, совсем меня разорит так, – последние слова были сказаны сквозь сжатые зубы тихим шепотом. – Вот держите, тут, думаю, достаточно золота.       Я приняла из его рук мешочек с монетами, на вес где-то двести – двести пятьдесят септимов. Внезапно даже для самой себя я развязала шнурок, перетягивающий потертую ткань, достала из мешочка примерно монет сто и, завязав его, вернула Лорею.       – Это вам… за хорошее дело, – лицо фермера выражало безграничное удивление. Не дожидаясь, пока мужчина оклемается, я повернула обратно на дорогу.       – Бедная мамочка, ее дом так далеко! – донеслось до меня, когда я уже почти подошла к Цицерону.       – Лорей согласился починить колесо.       – Что… что? Согласился?! – шут опять подскочил ко мне, но я уже была готова и сразу отпрыгнула назад, хотя в голове все помутилось. Но Цицерон не сдался и совершил еще один стремительный рывок, обхватив мои хрупкие плечи. – Счастье! Цицерон так рад, так рад! Он в восторге, в исступлении! Представляю, в каком ты будешь исступлении, если меня сейчас на твое плечо стошнит.       – Много больше! Мать благодарит тебя! – Цицерон наконец-то отпустил меня и опять начал приплясывать. – Вот, бери. За труды! Яркое, звонкое золото! Денежки за доброе дело! И спасибо, спасибо еще раз.       Шут начал доставать из сумки, прикрепленной на поясе, септимы и кидать прямо мне в ладоши, некоторые монеты падали с глухим звуком на стоптанную землю, а шут, завершив сие нетрудное действо, начал насвистывать свои тупые песенки себе под нос.       Я стояла, словно статуя. Какой же урод. Видимо, мамочка у него была богатенькая, раз он так разбрасывается деньгами. А теперь она откинула свои медленно гниющие ножки, а он только рад. Гад.       Преодолевая слабость, я опустилась на колени, начав подбирать драгоценные септики. Помню, брат также ползал в ногах у того богатенького фермера, когда тот отплатил ему за тяжелейшую работу на земле, кинув под ноги всего лишь пару монет.       – Лучше бы зельем от болезней поделился, – тихо выдавила сквозь зубы.       – Что? Милосердной девушке нужны зелья? – я напряглась, проклиная себя за забывчивость, а его за отличный слух. – Я могу дать зелий, да, да, Цицерон тоже может быть милосердным, Цицерон нашел в заброшенном убежище много красивых баночек!       Скоморох начал копошиться на повозке, доставая оттуда несколько пузырьков.       – Вот, вот, держи, Цицерону совсем не жалко ничего для хороших людей!       Он сунул мне в руки пару бутылочек с красноватой жидкостью.       – Может Цицерон еще чем-то может помочь? Свернуть плохой птичке шейку? У тебя ведь есть на примете плохие птички, да? – я округлила глаза, глядя на шута. Он ведь не имеет ввиду убийство… человека? Я сглотнула.       – Нет, спасибо. Ничего больше не надо.       Я посмотрела на дорогу, на колышущиеся вдали кусты. Холодало, да еще и вечер скоро. А зелье подействуют не сразу. Если это не яд, конечно.       – Хотя…       – Да? Цицерон поможет.       – Вы же едете к Вайтрану?       Шут странно всплеснул руками, перепрыгивая с ноги на ногу.       – Шут может подвести милосердную нордку до Вайтрана, да, – то, как он избежал прямого вопроса, меня напрягло.       Возле повозки показался фермер с инструментами, странно поглядывая в нашу сторону.

***

      Через некоторое время я уже ехала рядом с этим странным шутом в одной повозке. Меня немного укачивало, хотя Цицерон совсем не собирался следить за дорогой, поэтому иногда мою больную тушку внезапно встряхивало, отчего становилось дурно. Но в целом это было лучше, чем если бы меня бессознательную обгладывали волки. Это меня успокоило, я начала проваливаться в сон, уже совсем не отвлекаясь на бесконечную болтовню скомороха о птичках с хрупкими и тонкими горлышками.