Возрождение

      В ночном сумраке полуживого города стояла гробовая тишина. Улицы, пустынные и мёртвые по ночам, нагоняли страх на порой чудаковатых жителей, боящихся своего города. В пустоте, среди могильно освещённых лунным светом зданий, брёл человек в нетрезвом состоянии, решивший пройтись улицам, носящим довольно странные и пугающие названия.       Фонарный столб, одиноко стоявший на краю города, на перекрёстке улиц Смерти и Несчастий, освещал пространство тускло и уныло и под конец начал моргать, забирая с собой оставшиеся счастливые моменты жизни города, оставляя его в неминуемой тьме. Декоративные узоры фонаря девятнадцатого века никого больше не интересовали и покрылись толстым слоем блестящей ржавчины, столб то и дело покачивало из стороны в сторону. Эту довольно удручающую композицию заканчивала лужа, будто обрамляющая двухсотлетнего хранителя улицы. Удивительным было то, что вода не замерзала даже при аномально низких температурах и не высыхала в привычную летнюю жару. Вода словно раздваивалась на освещённую желтоватым светом фонаря и блистающую серебристым светом луны, и одно состояние плавно перетекало в другое. Это было, пожалуй, единственным, что могло привлечь взгляды обывателей.       Ноги заплетались; чуть согнувшись, брёл по улицам, ругаясь и проклиная свой город, тот самый человек. Дойдя до окончания улицы Несчастий, незнакомец стал браниться о том, что о фонаре никто не заботится, и какое историческое наследие пропадает, и резко остановился, услышав быстро приближающиеся с соседней улицы тяжёлые шаги.       Незнакомец плотного телосложения, чьё лицо было скрыто за чёрным плащом с изображением извивающейся вокруг кинжала тёмно-зелёной змеи, шлёпал по лужам, которые серебристой дорожкой вели к фонарю. Мужчина с бутылкой в руке с ужасом смотрел на необычно одетого жителя, прошипевшего, как змея, в тот самый момент, когда фонарь в очередной раз моргнул и почти потух, еле-еле освещая двух встретившихся. Послышался звук бьющегося стекла. В руке человека в плаще блеснул серебряный кинжал. Не успев ничего предпринять, выпивший упал навзничь, оказавшись в луже своей крови. По иронии судьбы в эту секунду фонарь потух навсегда. Шипящий убийца поправил плащ, чтобы не было видно его чёрной козлиной бороды со щетиной на лице и моментально скрылся.       Юноша двадцати лет проснулся в холодном поту и тяжело дышал. Неужели ему это всё приснилось? Вытерев влажный лоб ладонью, он взглянул на улицу. Снаружи шёл проливной дождь, бивший со всей силы в окно. «Льёт как из ведра… Кстати, почему не горит фонарь?» И действительно, он больше не освещал окружность и вывеску с названием улицы — улицы Смерти.       Габриель вдруг схватился за голову, и ему показалось, будто он только что слышал крик, звеневший в голове, словно колокола. Он уже почти перестал различать границу между сном и действительностью. Подобное могло случиться в любое время, как эпилептический удар. Реальные сны заполняли и туманили его разум, и неудивительно, что он стал теряться во времени и пространстве. Однако была здесь и ещё одна негативная сторона: он терял память, его психика была на грани разрушения. Ни врачи, ни родители, ни он сам — никто не знал, что с ним происходит. Не это самое страшное и таинственное, что происходило с ним. Все его сны сбывались!       Боль медленно начала спадать, и взгляд парня обратился к картине, висевшей на стене, прямо перед ним. Это был портрет женщины. На вид ей бы дали лет сорок, но это не совсем обычное произведение искусства. Всё было прописано гениально точно, даже всякие мелочи, которые другие художники бы не решились изображать, как, например, точное воспроизведение радужки глаз или незаметной пылинки, летающей в воздухе — всё это придавало удивительную живость изображению. Страстью художника было запечатление малейшей частички жизни всего, к чему прикасалась его кисть. Его картины были подобны фотографиям. Такая придирчивость к мелочам, апогеем которой стало доскональное изображение недавно умершей женщины — госпожи Макрушиной, портрет которой сейчас висит в комнате, отнимала у него жизненные силы.       Её совершено бледное лицо с еле видными шрамами освещалось на портрете тёплым светом так, что белоснежные, как снег, волосы, представлялись призрачно-полупрозрачными, скрывая почти призрачный силуэт позади её, который можно было разглядеть, если присмотреться в сами фигуры, не стараясь взглянуть в манящие глаза, скрывающие изображение её озлобленного духа позади. Волосы еле доходили до плеч и закрывали отслужившие долгую службу серьги-бусинки.       Одета женщина была в свою повседневную одежду: слегка позеленевшую, белую рубашку с золотыми пуговицами, потрёпанный жакет, из кармана которого виднелась давно увядшая роза, на одном из лепестков которой лежала искусственная слеза, казавшаяся настоящей. На указательном пальце правой руки виднелся перстень с камнем невиданной красоты бардового цвета.       Живые зелёные глаза притягивали мёртвой хваткой взгляды всех, кто бы ни увидел портрет. Большое внимание при создании картины уделялось именно им, так как художник считал, что через глаза, как зеркала души, можно навсегда запечатлеть душу человека в его портрете и смерть его никогда не возьмёт. В качестве доказательства своих убеждений он изобразил уже мёртвого человека, наводя страх на окружающих не столько самой картиной и глазами модели, сколько своим психическим состоянием после этого: он постоянно бредил о каком-то духе, стал бояться каждого шороха — в итоге весь иссох, превратившись в скелет, обтянутый кожей, и трагически погиб при невыясненных обстоятельствах.       Габриель, уже лёжа на спине, перевёл взгляд с портрета своей тёти на потолок: ему был неинтересно рассматривать картину, но она его беспокоила: ему всегда было неуютно, внезапно бросало в дрожь, а сердце бешено колотилось. Он встал и накрыл портрет пыльной тканью, валявшейся под кроватью. Убедившись, что очертеневшую тётку не видно, улёгся на кровать и, более-менее расслабившись, уснул, проворочавшись перед этим целый час.       Габриель проснулся, мельком глянул на портрет и вскрикнул после удара молнии, озарившей всю комнату. Обгорелая ткань лежала на полу. Госпожа Макрушина изменилась до неузнаваемости: глаза горели бешеным желанием убивать и стали ярко-жёлтыми со зрачками, как у кошек, лицо покраснело, перстень исчез, стали видны кости рук.       По телу юноши пробежали мурашки; он неохотно поднялся с кровати, робким шагом направился к картине, трясясь от страха. Ужас в его глазах лишь усиливался по мере приближения к портрету. Подойдя вплотную к картине, Габриель начал осматривать изменившуюся родственницу. Сердце готово было выскочить из груди. Тут случилось непредвиденное: изменившийся портрет ожил! Госпожа нагнулась и оказалась уже вне картинной рамы, набросившись на племянника. Вцепившись в юношу, она потянула его к себе, в портрет, но тот отчаянно пытался освободиться, однако, издав крик, он всё равно полетел в картину и проснулся.       «Что это за странный сон? Чертовщина какая-то снится», — пронеслось в голове. В холодном поту он снова взглянул на картину, находившуюся уже в привычном состоянии. Он решил сменить тактику проверки: протёр глаза — портрет не менялся. Юноша вздохнул с облегчением, только спустя мгновение стал мелко трястись.       Со стороны картины был слышен скребущийся шорох и пронзительный звук сжимающегося холста, пробивающий до мурашек. Парень уже заранее боялся подходить. Взяв волю в кулак, юноша медленно встал и направился к портрету.       Как только Габриель подошёл к нему и взял за раму, собираясь сдёрнуть его и выкинуть в окно, но не тут-то было: портрет на этот раз покрылся плесенью и кислотой. Холст начало разъедать, и разрушающаяся субстанция начала проникать в комнату, покрывая всё, с чем только не соприкасалась. Из-за окружающей его кислоты парень не мог двигаться, боясь, что произойдёт что-то страшное. Деревянный пол под ним трещал по швам и наконец раскололся. Он падал в бездну, видя крушение своего дома.       Габриель проснулся и не мог отойти от глубокого шока. «Сон во сне?.. Я уже перестал этому удивляться, но с каждым днём моя болезнь всё прогрессирует, никто и не знает, как её остановить…» Габриель боязливо оглядывался. Не зная, чего ожидать на этот раз, он с осторожностью поднял глаза и замер. Макрушиной на портрете не было! Вместо неё было чёрное пространство. Он лихорадочно осматривался, но в комнате никого не было, и он взглянул в окно.       Снаружи по-прежнему шёл дождь. «Нет!» — крикнул юноша, увидев тётино отражение на стекле. Однако, обернувшись, он ничего не увидел. Молнией из ниоткуда появилась госпожа Макрушина и схватила племянника за плечи своей металлической хваткой. Её мёртвые губы пытались ему что-то сказать, но она почему-то не могла этого сделать. Издав мерзкий крик, она исчезла.       Его сердце было готово остановиться в любой момент, он не мог успокоиться. Габриель тут же начал плакать, захлёбываясь слезами, хотя всё-таки смутно догадывался, что тётя навряд ли будет пробовать ему что-нибудь сказать в следующий раз. Через час, наконец-то успокоившись, он смог уснуть при звуках непрекращающегося дождя, скорбящего по жертве убийцы.