Возрождение

      Печальное, заплаканное небо с ночи заволокли одинокие от своей серости и тусклости облака. Они будто бы поддерживали вечную спешку людей и их невзрачность. Серость стала привычным делом, казалось, именно в этом цвете видят всё жители. Неудивительно, что даже места для отдыха такие, как парк, выглядели тускло и иногда пугающе. В центре города находился главный сад, его называли имперским. Деревья там росли практически друг на друге и покрывали зеленью площадь в квадратный километр, и поэтому естественными стали пропажи людей то ли от плохой ориентации в этих джунглях, то ли от нелицеприятных причин. Украшением сада были инсталляции из костей, костный трон, и только главный проектировщик знал, муляжи это или нет. Первое время всех это пугало, но, когда начали появляться перила и детские площадки из костей, все свыклись и теперь не представляют своей жизни без этих мелочей.       Рано утром на землю начали падать тяжёлые капли, отбивая барабанную дробь. Следы от воды на асфальте учащались и превратились в своеобразное зеркало, в котором отражались тучи и люди, оглядывающиеся по сторонам и пытающиеся понять, что происходит.       Моросящий дождик перешёл в ливень. Город погрузился в уныние. Толпа зевак глазами поедала труп, которая стояла под потоками воды с утра. «Кто это?» — шёпотом шумели улицы, вдоль которых выстроилась километровая очередь, напоминавшая змею. Тревожный шорох людских голосов взбудоражил город, когда как гром среди ясного неба прозвучало имя убитого. Наступила гробовая тишина. Толпа превратилась в один живой организм: глаза растеряно бегали из стороны в сторону, тела в едином порыве дрожали от страха и ужаса, все сердца бились в едином ритме. Скорбь объединила пустые души, наполнив их общей болью.       «Мэр…» — тихо выдавила из себя дрожащим голосом некая среднего женщина, одетая в серо-чёрных тонах: чёрная шаль и серый балахон закрывали её исхудалое тело от посторонних глаз. Её бело-пепельные волосы были в пыли, глаза чистые, как море в ясный день, а вытянутое лицо было в смолянистой саже. Она еле держалась на ногах от голода и, постояв немного, потупив взор, неуверенной и хромающей походкой направилась прочь.       «А вот и наша каторжница, уже вышедшая на свободу», — подумал, заметив знакомые черты лица, прохожий крепкого телосложения, высокого роста, с шрамом на правом глазу. Он отправился следом за ней и успел заметить, как она накинула плащ с изображением змеи. «Куда же она так спешит?»       Женщина проскользнула сквозь толпу и незаметно юркнула во двор. Незнакомец догнал её, крепко схватил за руку, развернул лицом к себе и грубым голосом спросил:       — Куда же ты пропала? С твоими грехами столько не живут. — Оскалив зубы, он продолжил: — За предательство наших идеалов ты не имеешь права ходить, окутавшись в этот плащ. На нас могут пасть подозрения.       — Не на нас, а на тебя: на твоём плаще виднеются капли крови, а мой плащ, как и моя совесть, чиста. Меня подставили вы. Перед страной я чиста, но не перед государством. Тебе ли этого не знать, — спокойным тоном произнесла женщина и вырвала свою руку из капкана. — Ах, да, сбрей уже свою бородку, а то не на председателя, а на еврея, которых ты не ненавидишь, похож.       — Асия, однажды ты ответишь за то, что самовольничаешь и решаешь всё без одобрения организации. — Прокудин провёл рукой по бороде и с насмешкой продолжил: — Предатели должны быть наказаны, особенно сбежавшие от наказания и плывущие на своей волне, а не на волне организационной мысли, — голос председателя по-змеиному шипел.       — Народ будешь заставлять думать по указке, а я временно отстранена от дел по твоему же приказу, который был подписан три дня назад. Да и господство идеологии в уставе пока не было прописано, так что пока в организации свободы слова работаем.       — Приказ? — тут председатель оторопел, пропустил мимо ушей все дальнейшие слова и продолжил. — Я неделю не был в штабе и не занимался подписанием никаких документов. У нас завелись крысы.       — Какой руководитель, такие и подчинённые, — Асия на этих словах развернулась, добавив, что ему не мешало бы помыться, и поспешила войти в подъезд, прекращая нежелательный разговор. Прокудин развернулся, шикнув, и ушёл восвояси.       Оказавшись рядом с еле держащейся на петлях железной дверью, Асия лихорадочно искала ключи. Дверь была довольно непримечательной, если не считать нарисованную на ней пентаграмму. Найдя ключ, женщина поспешила войти в свою квартиру, где будет чувствовать себя в безопасности, пока не распространится весть о её побеге. Тяжёлое дыхание не оставляло её в покое, а взгляд метался, не зная, за что уцепиться.       Все стены её маленькой квартиры на первом этаже были исписаны обрывистыми фразами, цифрами, обклеены газетными вырезками из заголовков статей. Асия со своим средним ростом практически доставала головой до потолка. Сырость пропитала всё, что можно. Перед Асией висело небольшое зеркало. Отряхнувшись и сбросив с себя мокрый плащ, она подошла к нему, потрогав мешки под глазами, и со всей яростью разбила его кулаком. Осколки звонко посыпались на пол, на них капала свежая кровь.       Руку пронзила боль так, что Асия, согнувшись в три погибели, схватилась за сердце и хрипела. Она не могла смериться с теми изменениями, которые произошли за последнее время с ней, опасностью, которая грозила её и без того нездоровому сыну. Справившись с болью, встать женщина не смогла из-за неожиданно начавшихся судорог, но, собрав волю в кулак, она, покачиваясь, поднялась и облокотилась на тёмную стену, чтобы не упасть.       В соседней комнате внезапно раздался громкий хлопок, который заставил женщину вздрогнуть и насторожиться. «Что это такое?!» — пронеслось в голове у Асии. Она осторожно прокралась к той комнате и медленно выглянула из-за угла: оказалось, что это сильный ветер распахнул окно. Могильной прохладой повеяло в бездушной комнате. Асия встрепенулась. Она вспомнила время, когда её обдувал тёплый, а не холодный ветер, и её сознание вернулось в её детские годы.       Её глазам предстал одноэтажный сельский, но уютный домик, позади которого распростёрся лес, где в глубине течёт живой родник; рядом с ним бежит девочка десяти лет, смеющаяся так звонко и прекрасно, что на душе становится хорошо. Увядшие глаза женщины, вспоминая это, налились слезами, когда пришло осознание того, как жилось до того переломного момента. Девочка выбежала из леса и с солнечной улыбкой прыгнула на родителей, задорно смеясь. Им было хорошо. Какое же наслаждение и горесть наблюдать за своим счастьем в прошлом. Оно было так близко и так недолговечно. Картинка стала плыть в её глазах, и дальше она увидела себя во время непогоды. Маленькая Асия бежала из леса домой и ужаснулась от того, что в дом на её глазах ударила молния. Она помчалась туда, чтобы узнать, живы ли родители.       «Я была в полном отчаянии… То, что я видела, опустошило меня. Я никогда не была в таком ужасе, растерянности. Меня никогда так не охватывал страх… Всё было покрыто кровью, стены скрипели и осыпались. Я была готова погибать. Я и думать не могла в тот момент о своей старшей сестре Клариссе, слава Богу, что Ренаты там не было. Меня бросило в дрожь увиденное… искалеченные тела родителей…» — слёзы потекли ручьём у настоящей Асии, как и в самом воспоминании.       Мёртвые тела родителей лежали поклёванные; погоревшие волосы, окровавленная одежда наводили ужас на девочку. Асия склонилась рыдающая и готовая покончить с собой над телами: она не могла поверить в случившееся.       Красные маленькие глаза-фонарики коварно смотрели из-за печки на собрание тел. Послышался тихий шорох крыльев. Красный уголок с почерневшей после случившегося иконой еле выделялся, потушенные свечи пахли гарью. Раньше от свечей было такое благовоние, какое бывает обычно в храмах. Чёрная, как уголь, и злая, как чёрт, ворона вылетела из-за того угла и ударила Асию прям в макушку. Перед этим она вцепилась в её плечо острыми, как бритва, когтями, оставив глубокий шрам на всю её оставшуюся жизнь. «Почему она так освирепела?» — пронеслось у неё в голове перед потерей сознания, вопрос, как она вообще тут появилась, её не особо интересовал.       Со слезами на глазах от воспоминаний женщине (ей, забыли упомянуть, было около сорока, но выглядела она старше) показалось, что она услышала проскользнувшее сзади трепетание крыльев. Асия привыкла тихо ходить, поэтому, подобно кошке, она вышла из комнаты и услышала крик в соседней. Затаив дыхание, она замерла, прислонила дрожащую руку к двери и подтолкнула её, готовясь войти.       Юноша снова проснулся с криком, взглянув на портрет Ренаты Макрушиной, затем на шумную толпу за окном, кричащую что-то про наказание, и вздрогнул, прижавшись голой спиной к холодному стеклу. «Неужели разбилось зеркало? Ох, не к добру это». Дверь в его комнату со скрипом приоткрылась, Габриель замер, выжидая, что же произойдёт. В комнату вошла Асия и, подойдя к сыну, нагнулась к нему, когда из коридора послышалось карканье вороны.       — Мама? — шокировано и, заикаясь на каждом слоге, прошептал Габриель. — Почему? Ты же должна сейчас быть…       — Опять кошмары снились? — улыбнулась Асия, будто не слыша слов сына, и, положив руку на ему голову, потрепала торчащие во все стороны волосы. Он почувствовал облегчение, голова больше не раскалывалась, он чувствовал себя умиротворённо. — Габби, ты не мог бы надеть уже что-нибудь на своё уж больно атлетическое тело? — с улыбкой добавила она.       — И всё же, как тебе удалось освободиться? Тебя будут искать, у нас будут проблемы, меня окончательно выгонят, хоть я еле-еле держусь на академическом отпуске.       Асия чувствовала острую нехватку времени, поэтому игнорировала и поторапливала. — Иди по делам, постарайся быстро не возвращаться, вне дома для тебя будет безопаснее.       — Слушаюсь и повинуюсь-с, — пробормотал юноша.       Не издав ни звука, Габриель выслушал приказ своего командира, оделся и молча прошёл мимо неё. Асия подошла к окну, проводила двадцатилетнего сына взглядом и заплакала.       Выйдя из закоулочек, парень пробирался сквозь ненавистную ему толпу к переулку, откуда свернул влево и направился вдоль улиц, пустых и скучных. Они были однообразны и противны ему.       Габриель дошёл до стёклянных небоскрёбов. Стёкла были настолько чистыми и вымытыми, что их блеск слепил глаза и были видны мельчайшие пылинки, витающие в воздухе. Зеркала затягивали взглянуть в них, погрузиться в тайну бесконечно отражающихся коридоров.       Габриель взглянул на них и почувствовал очередной приступ. Его глаза заболели. Его разум помутнел, и картинка поплыла перед глазами. За уменьшавшимся дождём был заметен серый силуэт, который стоял в зеркале перед ним. Юноша попятился назад от отражения. Человек в зеркале был как две капли похож на Габриеля — те же джинсы, та же хлопковая клетчатая рубашка, тот же лёгкий зелёный плащ — однако существовали и отличия, достаточно вещественные: глаза злые, чёрные, брови гуще, немного морщин, дьявольская бородка, из тела торчали шипы, проткнувшие всю одежду, лицо серое. Копия говорила ему что-то, но он не мог разобрать ни слова, он пытался читать по губам, что ему едва удавалось. Когда же она исчезла, Габриель почувствовал тяжесть, сел на асфальт, облокотившись на стену небоскрёба и закрыл глаза. Он чувствовал, что теряет силы.