You could be my salvation

Выбирать врагов нужно так же тщательно, как и друзей. (с) Оскар Уайльд.

Ч А Ц К А Я

      Я ощущала жгучую боль. Они пинали меня, толкали, оставляли на коже царапины. Мельком я замечала, что на их лицах пылает лишь ненависть. Ненависть, которая предстаёт передо мной и по сей день. Я вижу во снах их силуэты. Чувствую, как они кидают меня на холодную землю и начинают драть за волосы. Сейчас я вспоминаю это как кошмар. Но я ведь лишь вспоминаю. Хотя раньше мне довелось испытать это всё на собственной шкуре.       Удар в висок действительно может оглушить, потому что после него я почти не слышу того, что мне говорят. Слова вонзаются в барабанные перепонки, раздирая уши, кажется, до крови. Передо мной всё будто поплыло, поэтому я пытаюсь проморгать накатившие слёзы. Кажется, будто скоро я лишусь сознания, потому придерживаюсь за стену. Я сдерживаюсь, стараюсь не кричать. Всё нормально, всё будет хорошо.       – Миша! – истошно вопит девочка и толкает меня прямо в стену, от чего я уже не могу удерживать равновесие. Я со всей силы ударяюсь головой о твёрдую поверхность и скатываюсь по ней, медленной оседая на корточках. Мне уже привычно это испытывать. Поэтому я не боюсь. Я просто смотрю в холодные голубые глаза моей одноклассницы, которая с отвращением поглядывает на меня.       Я не понимаю. Что он тут делает, и зачем пришёл сюда? Я не хотела, чтобы до такого дошло, а тем более, чтобы Миша узнал о моей позорной слабости. Это моё дело, и если он будет заступаться за меня, то сам ввяжется в эту ужасную ситуацию. Он не должен быть вмешенным, но оклик привёл его сюда. Получается, что теперь он увидит мой страх, ведь его глаза чётко смотрят в мои. Но в них словно таится одна пустота.       – Римма, ты правда хочешь мне показать, как вы бьёте её? Ты ничего не добилась, потому что мне плевать, – парень хмыкает и смотрит на меня. На его лице отражается мимолётная гримаса боли, но она быстро испаряется. Он учится в параллельном классе. И я знаю, что он мой друг. Точнее знала, что он был моим другом, потому что сейчас его поглощает исключительно отвращение к моей персоне. Когда это началось?       – Но она тебя всегда достаёт, я точно знаю! Смотри, мы сейчас сделаем так, чтобы она к тебе больше не лезла! – девочка весело улыбнулась, и я почувствовала, как меня подняли. Тоже мой одноклассник. Он одарил меня ударом в живот, от чего я нехотя поморщилась. Терпеть боль. Не плакать.       – Идиотка, этим ты ничего не добьёшься, но можешь попытаться, – мальчишеский голос пронёсся по моему сознанию. Глупая ревность голубоглазой довела её до того, что сейчас страдаю я. Мне хотелось, чтобы это быстрее прекратилось. Но Римма не желала останавливаться, и, замахнувшись рукой, ударила меня куда-то в область рта. Её маленькие руки дрожали, и я поняла, что она смотрит на свои белоснежные пальцы. На них остались капли крови от моей побитой губы.       Миша словно не знает меня. Это всё из-за того, что я тогда сказала ему? Жалкий трус. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Чем больше ты стоишь предо мной, тем сильнее я пропитываюсь ненавистью и отвращением. Люди – странное понятие. Они не умеют ценить данное. Они идут по головам ради того, чтобы добиться своих бессмысленных и корыстных целей. Теряя при этом себя.       Я хотела отвернуть голову, но Лена Антипина, которая была лучшей подругой Риммы, дала мне пощёчину. Обжигает, заряжает тело болью и обидой. Я толкаю Лену, и она ударяется о землю, удивлённо смотря на меня. Почему все думают, что я не способна постоять за себя? Я осторожно ткнула её краем кроссовка в бок, увидев, что девчонка потупила взгляд. А потом я пинаю её так сильно, что она чуть не плачет.       Меня кто-то пытается отодвинуть, но я как ненормальная отталкиваю его. Меня переполняет гнев. Я ненавижу их. Ненавижу их всех. Я желаю им смерти, потому что я недостойна быть избитой. Меня не смеют оскорблять и унижать. Почему до этого дошло? Нам всего по тринадцать лет, а мы уже причиняем друг другу боль. Юные моральные уроды.       – Бешеная! – кричит Римма, когда я стараюсь задеть её рукой. Но голос меня отвлекает. До жути знакомый голос, который я ненавижу сильнее всех. Неужели он тоже пришёл, чтобы поиздеваться надо мной?       – Пошли давай, – Исаев хватает меня за плечи и перекидывает руку за его шею. Пространство озаряется тишиной. Это впервые, когда он заступается за меня. В душе проскакивает странное чувство тепла от его тела. Я пытаюсь сопротивляться, но Тимур не даёт мне этого сделать. – Я обещал, что больше не буду просто так смотреть. Поэтому заткнись и стой смирно.       Он поворачивает голову в сторону ребят, при чём так, чтобы я сама не смогла посмотреть на них. Я краем глаза замечаю, что взгляд Исаева пропитан гневом и злобой, а направлен он именно в сторону Миши. Его серые глаза пусты. В них нет блеска. Искры быстро угасают оттуда.       – Директор шёл прямо за мной. В этот раз вы не отделаетесь.       Исаев начинает шагать, и я, хромая, двигаюсь вместе с ним. Пытаюсь повернуть голову и встречаюсь взглядом с Мишей, который резко отводит глаза. Он не может долго смотреть на моё лицо. Рана на губе. Красные руки от недавно оставленных царапин. Необъяснимо сильно болит тело. Эта боль всю жизнь напоминает мне о том, что пора оставить мысль о том, что в мире есть милосердие. В жизни присутствует только ненависть, которая поселилась когда-то в сердце каждого. У меня она тоже есть. Устроилась в удобном уголке и вспоминает. Просто вспоминает, не думая больше ни о чём другом.       Исаев уходит, ведя меня за собой. Это был единственный раз, когда я позволила ему сделать так. Потому что я всё равно не могу простить ему то, что он сотворил несколько лет назад. Как бы он не пытался загладить вину, его поступок навечно поселился в моём сознании. Он остался в сердце и раздирает его на множество кусочков.       – Ты же знаешь, что я тебя всё равно ненавижу, – бурчу я себе под нос, надеясь, что он всё-таки слышит.       – Я знаю. Прекрасно знаю...       Непонятные нотки в его голосе сразу же заглушаются криком Михаила Леонидовича, который идёт сюда не один. Странно, но я словно больше ничего не чувствую, однако помню. По-моему, в этот момент я лишилась сознания, ведь всё в один миг померкло.       Я всегда буду помнить эту боль. Потому что она часть меня. Ко мне больше никто не прикасается, а все те, кто когда-то был причастен к этому, давно ушли из моей жизни. Больше нет ни Риммы, ни Лены, ни даже Миши, с которым нас связывала раньше одно важное воспоминание. Но именно оно давно ускользнуло из моего сознания.       Я смотрю на свою ладонь, нервно сжимающую бумажку с именем. Во рту всё пересохло, а на лбу выступила испарина. Мне стало необъяснимо тяжело дышать, ведь я словно потеряла доступ к кислороду. Как всё так могло обернуться? Что мне теперь говорить? Я не могу делать этот проект с Исаевым! И ни за что не буду, даже если меня начнут пытать!       – Так что, Нина? Можешь уже сказать нам своего партнёра? – голос Калерии Викторовны резко отрезвляет меня. Я на миг решаюсь сказать ей, чьё же имя написано на моей проклятой бумажке, но вместо этого опускаю руку обратно в стеклянный бокал, уже ни разу не заколебавшись. Ловлю удивлённый взгляд Шалфеевой, которая открыла свои глаза от шока. Женщина поднимается со своего места и берёт мою руку до того момента, как я успеваю опустить листочек с именем обратно туда, откуда я взяла его пару минут назад.       – Ей Богу, как маленькая. Что за глупости? – Калерия вздыхает и поправляет прядь волос, выбившуюся из причёски. Она пыталась пристыдить меня, и это у неё получилось отлично, потому что я действительно ощутила себя маленькой пятилетней девочкой, которая не хотела рассказывать маме о том, что взяла со стола конфету. Но я не хочу делать проект с Исаевым. Почему он достался именно мне, когда я так ненавижу его? Видимо, абстрактный Бог ненавидит нас обоих, раз решил объединить общим делом.       – Стойте, Калерия Викторовна, не читай... - но я не успела договорить фразу, потому что учитель резко оборвала меня на полуслове своим чтением.       – Тимур Исаев. Есть тут такой? – вот и всё. Надо в последний раз вздохнуть полной грудью, потому что через несколько секунд я буду похожа на птицу в клетке.       Я повернула голову в сторону Исаева, который словно застыл. Похоже, в его голове лишь производилась загрузка произошедшей ситуации. Весь класс молчит. Лишь некоторые тихо перешёптываясь, выдавали какие-то фразочки наподобие: «Ну всё, сейчас начнётся». Неожиданно парень резко выдал:       – Она, скорее всего, пошутила. Да, Чацкая просто вытащила назло эту бумажку, она знала... - Исаев беспорядочно что-то болтал, и как мне казалось, лишь сидящие рядом с ним, могли всё полностью разобрать. Но я решила поддержать его, ведь сейчас мы были в одной лодке - нам обоим не хотелось делать этот чёртов проект вдвоём.       – О, да, это просто ошибка, - фальшиво громко и ошарашенно начала я, вырывая у Шалфеевой бумажку. Сейчас мы вели себя настолько глупо, что даже мне стало немного смешно, но я чувствовала, что если мы хотя бы не попытаемся, то до конца жизни будем корить себя за то, что пережили самый худший год в своей жизни.       – Так, я не поняла, что тут происходит? – темноволосая посмотрела сначала на меня, потом на Исаева. При чём в упор. От этого взгляда я даже ощутила, как мурашки пробегают по телу. Настолько страшно мне было в тот момент. Её зелёные глаза пропитаны непониманием и яростью. Казалось, будто она с      ейчас взорвётся от гнева.       – Они просто ненавидят друг друга, - совершенно обыденно произнёс одноклассник, и все согласно кивнули ему. Никто с этим и спорить не стал, поскольку такая ситуация между нами продолжается уже с третьего класса. Однажды мы просто стали обходить друг друга стороной, и спустя годы все уже привыкли к нашим холодным отношения. Люди либо наблюдали за нашими долгими спорами, активно участвуя в них. Или же просто смотрели на то, как мы кидались саркастичными фразами и ледяными взглядами.       – На данный момент мне на это всё равно. Как я уже говорила, вы работаете с теми парами, которые выпали вам. Заметьте, это вы сами выбрали их. Так что прекратите жаловаться и сядьте обратно на места, – лицо учительницы было довольно спокойно при сложившихся обстоятельствах, от чего мне стало сразу же не по себе. Оно радикально отличалось от её взгляда. Калерия Викторовна, видимо, является тем человеком, с которым трудно найти компромисс. И как бы вы не старались, всё равно будет так, как она запланировала.       – Но... – хотел возразить Исаев, однако Шалфеева шикнула на нас и вновь повторила сесть на места. Я с опущенной головой поплелась за свою парту, а Исаев чуть ли не стукнул рукой по столу, потому что его кулак сжался. Он злится, при чём очень сильно. Но я от него не отличаюсь. Потому что я тоже злюсь. Пыл Исаева остужается, когда Калерия Викторовна продолжает вызывать людей по своему списку. Теперь я обречена. Этот год всё-таки и правда будет самым ужасным в моей жизни.       В течение всего оставшегося урока я слышала только расплывавшийся в сознании голос учителя, которая произносила остальные имена учащихся. Я не разобрала ни одного, потому что все звуки пролетали мимо ушей. Не могу поверить в то, что снова придётся контактировать с Исаевым. Может всё-таки попытаться уговорить Калерию Викторовну поменять нам пары? Хотя есть способ куда проще. Просто ничего не сделать за всё это время и в конце года не быть аттестованными по литературе. Тоже хороший вариант, но не рассматривается.       Россияна присела за своё место с облегчённым вздохом, который, как она думала, я не услышу, поскольку слишком сильно погружена в себя. Но как ни странно, только он и донёсся до моих ушей. Я повернула голову к соседке по парте и задала ей вопрос, который Малинина, видимо, не ожидала:       – Кто достался?       Рося внезапно заёрзала на месте, и, пытаясь сдержать смех, ответила мне:       – Карина Еремеева.       – Зато Гоголя любит, – усмехнулась я, оперевшись рукой о парту. Если честно, мне не очень-то и симпатизирует Гоголь, однако дело тут совсем не в нём. Просто Карина всегда была немного отстранённой, а если быть точнее, то странной. Вечно задумывалась на уроке, могла сутками говорить на одну и ту же тему, которая была ей интересна. При чём она рассказывала о ней с таким жаром, что потом просто не заткнуть. В общем Россияне с ней поладить будет тяжело, ведь та и сама любила поболтать о том, что её интересует. Поэтому, на мой взгляд, для таких людей и созданы такие, как я - слушатели, которым рассказывать попросту не о чем.       – И то верно. Главное, чтобы она не вспомнила тот случай из второго класса, – светловолосая на мгновенье задумалась, вспоминая подробности ситуации. – Помнишь, когда я ещё пролила ей на голову компот из столовой.       – Ну, – начала было я. – Ты всегда была слишком нерасторопной.       И на этих словах я попыталась погрузиться в сон до того момента, пока не закончится наконец-таки урок. Я снова игнорирую Малинину, но почему-то не могу избавиться от этой привычки. Я думаю, мне стоит иногда задумываться о том, что ей тоже может быть неприятно. Однако кажется, что девушке просто наплевать, потому что она никогда не подавала виду.       Минуты проходили настолько быстро, что я даже не успела толком закрыть глаза, когда прозвенел звонок. Зато можно уйти из этого кошмара настолько быстро, насколько смогу. Не могу я теперь приходить в этот кабинет и не вспоминать ту минуту, когда его владелица испортила мне жизнь этим тупым проектом. Но вообще-то спасибо Елене Николаевне, которая придумала его, а потом свалила.       – Ладно, можете быть свободны. Встретимся в среду, – женщина сказала это довольно дружелюбно, а затем стала перебирать какие-то бумаги. Меня ты уж точно не обманешь своей фальшивой добротой. – И не забудьте подходить ко мне. С завтрашнего дня, – громко произнесла Калерия, когда все уже начали выбегать из класса.       Я взяла в руки рюкзак и начала складывать в него учебник и тетрадь, посматривая в сторону Исаева. Россияна ждала то ли меня, то ли парня, я так и не смогла понять. Рося тихо посвистывала какую-то мелодию, которую я совершенно не знала, как вдруг учительница сказала Малининой выйти из кабинета и последовать на следующий урок, а нам с Исаевым остаться. Неужели она хочет поменять нам напарников? Как же я на это надеялась.       Россияна бросила мне сочувственный взгляд, и, взяв сумку, поплелась к выходу. Махнув волосами, она вышла и не забыла закрыть за собой дверь. Мы остались втроём. Жестом руки Калерия Викторовна попросила нас подойти к ней поближе. Поджилки уже начали трястись. Пожалуйста, сделай то, о чём я так мечтаю.       Быстрыми шагами я пошла к её столу, стараясь не стоять слишком близко к Исаеву. Мы держались довольно отстранённо друг с другом. Сразу можно было заметить холодность, которая витала в воздухе. Я не смотрела на него. Не соприкасалась с ним. Ничего лишнего. Даже ни одного слова сказать не могла. Мы просто молчали. Калерия Викторовна записывала что-то в ежедневник, а затем присела за стул. Она взяла в руку карандаш и повертела его в ладони.       – Не хотели бы вы взять кого-нибудь сегодня? – начала с вопроса нашу беседу Шалфеева.       – В смысле? – спросил Исаев.       – В прямом, – ответила Викторовна и прикусила кончик карандаша.       – То есть Вы не хотите поменять нас с кем-нибудь? – требовательно спросила я, оперевшись рукой о стол учителя. Я не могу понять, какая разница, с кем мы будем делать проект. Ну, попалась эта глупая бумажка именно мне. И что с этого? Если я буду делать эту работу с каким-нибудь другим человеком, то ведь получу оценку намного лучше? Правильно? Только объяснить бы это ей.       – Нет. Я и не собиралась. С чего бы это?       – Да с того, что я с ней ничего делать не собираюсь, – указав в мою сторону, сказал ей Исаев. В принципе он был прав, поскольку я и сама бы с ним ничего не делала. Я уверена, что мы бы даже не встретились ни одного раза.       – Давайте поговорим начистоту, – неожиданно странно произнесла Калерия. – Вы не ненавидите друг друга. Просто вы когда-то внушили сами себе, что больше не хотите общаться, видеться, даже слова сказать в адрес другого не желаете. Но вы ежедневно контактируете, встречаетесь, обмениваетесь взглядами. А если дать шанс друг другу? Почему бы просто не постараться последний год и не смириться с существованием каждого из вас хотя бы на это время? А больше вы можете вообще никогда не увидеться, ведь поступите в разные вузы. Так что решайте. Либо вы делаете этот проект сообща, ну, или же получаете по двойке и имеете серьёзные проблемы со мной и моим предметом в конце года, – на последних фразах она мило улыбнулась, подперев подбородок кулаком. Действительно устрашающая аура витала вокруг моего нового учителя. Чёрт. Целую речь наговорила, даже жалко рушить её мечты. Хотя может правда один год потерпеть друг друга и затем всю оставшуюся жизнь больше и не вспоминать о его противной роже?       – Ладно, – сказал Исаев и тяжело вздохнул. Он посмотрел на меня, и мне резко показалось, словно его глаза уже тысячу раз пронзили меня хорошо наточенной сталью. Даже передёрнуло.       – Пушкин, – немного грубо проговорила я, но не пожалела о своём тоне. – Мы берём Пушкина, – Исаев почему-то не стал возражать. По ходу согласен с тем, что Александр Сергеевич был одним из самых известных писателей, и, если мы его сейчас не возьмём, раз есть такая возможность, его точно кто-нибудь себе потом заграбастает.       – Отлично. Александр Сергеевич Пушкин имеет очень интересную судьбу. Мне будет любопытно послушать то, что вы оба о нём расскажете. А теперь до свидания.       Женщина помахала нам рукой, когда мы пошли в сторону выхода. Исаев хлопнул за собой дверью, даже не сказав «До свидания» в ответ. Да, он злился, но это не повод вести себя как последняя свинья. Я пошла на выход, когда Калерия Викторовна остановила меня касанием к плечу.       – Слушай, Нина, не отчаивайся. Я тебя понимаю, – учительница улыбнулась одним уголком губ и пошла в сторону подоконника, где лежал небольшой электронный чайник. В каком смысле понимает? Что вообще за бред? Понимает, но даёт такие тупые задания. Логика совершенно отсутствует.       Я только вышла из кабинета, до сих пор забивая себе голову словами Шалфеевой, как увидела перед собой Исаева. Это было, я бы сказала, неожиданно. Делаю вид, что не замечаю его, и прохожу мимо, но он внезапно хватает меня за руку и прижимает к стене. Странности за странностями. Что за грёбанный день вообще такой?       – Эй, придурок недоразвитый, отпусти меня.       – Сначала поговорим.       Серые, как две грозовые тучи, глаза настигли меня.