You could be my salvation

Just a trick of light Обман зрения, To bring me back around again Который снова и снова возвращает меня к себе.

Ч А Ц К А Я

      Коридор был полупустым. Идя по нему, я замечала мало знакомых лиц, лишь парочку семиклассников, спешивших в их кабинет, и несколько неизвестных мне новеньких учителей. В ушах звучала громкая мелодия какой-то из песен группы «Imagine Dragons», которой я на самом деле не особо восхищалась, но сестра постоянно настаивала её послушать, а сопротивляться было бесполезно.       На перемене я часто прогуливалась в одиночестве, садясь в каком-нибудь тихом месте и прижимаясь лбом к стене, чтобы ощутить прохладу. Последние дни в школе мне становилось безмерно душно, а сознание заполняли различные воспоминания. Видя какую-нибудь девятиклассницу, я вспоминала образ Нади, а также тот факт, что сегодня мы с Исаевым должны были её навестить. Мы с Исаевым. С Исаевым. Это гулким звоном проносилось в моей голове.       Раскрывшаяся папка выпала из чужих рук, и из неё вылетела кипа бумаг. Неожиданное столкновение, случившееся из-за того, что я отвлеклась, практически не отпечаталось в голове. Я выключила звук и вынула из ушей два наушника. Перед глазами стоял мужчина, поправляющий ворот рубашки на шее. Его светлые голубые глаза, похожие на две снежные льдинки, лучились в свете открытого окна. Тёмные волосы были в идеальном порядке. Одним словом – женский эталон, который не привлёк моего внимания ни одного раза. Однако многие ученицы одиннадцатых классов (и не только) обожали томно вздыхать и состраивать взволнованное выражение лица при виде учителя истории.       – Извините, Ренат Владимирович, – сказала я, присаживаясь на корточки, чтобы помочь поднять бумаги.       – Ничего страшного, – историк улыбнулся, поправив очки в чёрной оправе на переносице. Настолько идеален, что мне даже тошно стало, но я ни одним нервом этого не показала.       Пальцами я почувствовала шероховатость от листов бумаги и вздрогнула. Подняв пару штук, я обнаружила краем глаза среди них цветную фотографию. Пшеничные волосы обрамляли видневшийся край лица девушки, а уголок губ приподнимался вверх в незаметной взгляду улыбке. И только я хотела вытащить фото, покоившееся между двумя листами, чтобы разглядеть поближе, Ренат Владимирович резко выхватил его прямо из подноса.       Я перевела на него взгляд, когда учитель клал снимок в карман. Интересно, что это была за фотография, которую мужчина не хотел показывать другим? И что это за светловолосая девушка, которая была скрыта от моего взора? Я, конечно, не буду лезть в чужие дела, но любопытство так и гложило.       – Извините ещё раз, – нарушила я неловкое молчание, подавая последние документы Ренату Владимировичу, смотря на него сверху вниз. Он поднялся с пола, отряхивая невидимые пылинки с классических брюк, и стал складывать листы в папку.       – Я же сказал, что всё хорошо, – мужчина вновь улыбнулся, и убрал пряди со лба. Как бы он не был привлекателен, я всё равно не замечала в нём ничего особенного. Тем более, мне всегда не нравился сюжет запретных отношений ни в книгах, ни тем более в жизни.       Поправив лямку рюкзака, я повернулась на пятках и пошла прочь по коридору, но услышала голос Шестакова, заставивший меня на мгновенье оглянуться:       – Скажи, пожалуйста, Россияне, чтобы она не забыла зайти ко мне после уроков за заданием.       – Хорошо, я скажу.       И когда я направилась в класс, в голове проскочила мысль, что девушка с фотографии чем-то похожа на Малинину. Но это абсурд, потому что я никогда не замечала с её стороны хоть каких-либо намёков на симпатию. Или я слишком хорошо о ней думала.       По классу географии проносились голоса моих одноклассников, активно о чём-то спорящих. Именно по этой причине я предпочитала проводить свою перемену вне класса, ибо не могла выносить столько шума и гула в одном месте. Я бросила рюкзак на парту, вытаскивая оттуда учебник и пенал. Учительницы здесь не было, поэтому никто не стыдился вставлять в разговоры мат и пошлые приколы.       Когда я закрывала рюкзак, то услышала позади голос и почувствовала касание по плечу. Обернувшись, заметила стоящую передо мной одноклассницу Алину, которая, видимо, из всего класса вызвалась подойти ко мне. Позади неё стояла целая толпа с выжидающими чего-то лицами. Среди них была Россияна, взгляд которой был совершенно пуст. И Исаев, который даже не смотрел в мою сторону.       – Вот, Нина, ты как думаешь, кто лучше: Ренат Владимирович или Калерия Викторовна? Ну, в плане преподавания, конечно.       До моих ушей донеслись громкие смешки, режущие по ушам. Поморщившись, подошла к Россияне, чтобы не видеть чужих похотливых взглядов и на ходу бросила:       – Мне плевать. На мой взгляд, они совершенно одинаковы.       Россияна посмотрела на меня и улыбнулась губами, хотя взгляд до сих пор ничего не выражал. Она заправила прядь за ухо и оглянула всех ребят, не остановив глаза в каком-то определённом месте. Вид Малининой был неимоверно подавленным, от чего мне стало не по себе. Мы не были нормальными подругами, но смотря на её пустые карие глаза, я вспоминала Надю.       Один из наших «остроумных» приколистов громко заржал и, как обычно, выдал нечто идиотское:       – А если рассматривать в плане сексуального вида?       Пожалуй, Ване Петрову пора отправляться в местный цирк. А если он не пойдёт сам, то я запихну парня туда собственным руками. Ему пойдёт образ чёртового клоуна, который будет развлекать подростков своими пошлыми шутками. От представления этого зрелища бросило в смех, но я не стала показывать его на всеобщее обозрение.       Кто-то ещё заржал, называя его «извращугой» и «помешанным на сексе», а Петров кланялся и радовался, что смог повеселить весь класс. Я же говорю, истинный клоун.       Из толпы ко мне подошёл Исаев и одарил ухмылкой. Пальцы сжались, однако я попыталась подавить желание ударить его по лицу, чтобы стереть эту ужасную улыбку. Он встал рядом со мной и Россияной, оперевшись спиной о парту. Плечо резко подалось вперёд, чтобы избежать хоть какого-то касания с этим идиотом. Я и так натерпелась унижений в те выходные, больше не хочу находиться рядом с ним ни секунды. (Хотя я тоже не упустила шанса тогда поиздеваться, но давайте пропустим этот факт мимо ушей и выбросим его из памяти).       Пару девчонок пошушукались, смотря прямо на нас. Обычно люди не привыкли видеть нас вместе, поэтому то, что Исаев по собственной инициативе стоял рядом со мной, вызвало бурную реакцию среди одноклассников. Я захотела скрыться ото всех чужих глаз и сплетен, но вряд ли это получится, пока в моей жизни присутствует Исаев. Он всё и всегда портит. Ни один раз доказано.       – Она тебе тут не помощник. Чацкая же бревно, в ней даже ни грамма сексуальности нет, – Исаев похлопал меня по плечу, и я бросила в сторону русоволосого самый свирепый взгляд, на который только была способна. Зажав его пальцы, я впилась в кожу ногтями, отталкивая руку подальше от себя.       Я спокойна. Я убью его. Надо вздохнуть. Надо выцарапать ему глаза. Всё хорошо. Всё очень плохо.       – Ты с ней пробовал что ли, а, Тимур? – Света Сомова прикрыла рот ладонью, чтобы заглушить свой смех, в отличии от других. Они уже буквально взорвались хохотом, когда я и Россияна молчали. Не хочу вообще ничего говорить, у меня просто нет ни малейшего желания.       – Слушай, тебе лучше отойти от неё, а то Нина тебя в могилу живьём зароет, – Ваня Петров согнулся пополам, а из его глаз чуть ли не вырывались слёзы.       – Будьте уверены, я его закопаю, – шёпотом произнесла я, направляясь к своей парте. Никто ничего не услышал. И никто не обратил внимания, ведь на моём лице не вспыхнула ни одна эмоция, хотя я чувствовала, как по лбу текли капельки пота. Вытерев их рукавом кардигана, я не избавилась от ощущения, что меня душит жар.       Стул, на котором я сидела в классе географии, был обшарпан и исписан чуть ли не в каждом углу, и как бы я не мечтала поменять его с пятого класса, почему-то так и не сделала этого. В кабинете было душно, поэтому я сняла кофту и закатала рукава голубой блузы. Открыла учебник и постаралась повторить материал, чтобы отвлечься, но слова пролетали мимо глаз, словно исчезая со страницы.       – Эх, не удалась шутка, да, Тимур? – зазвучал голос кого-то из класса, но я не обернулась, чтобы посмотреть, кому он принадлежал.       Пальцы немного тряслись, держа книгу. Я сжала переплёт сильнее, чтобы не выронить её из рук. Краем глаза я посмотрела на Россияну. Её лицо побелело, а его выражение стало озабоченным.       – Слушайте, хватит уже так тупо шутить. Вообще же не смешно, – Малинина посмотрела сначала на меня, затем на Исаева. Она знала, что я не любила лишнего внимания, и пыталась внушить Исаеву вести себя достойно. По моим наблюдениям, парень привык слушать Росю, но, видимо, не в этот раз. Потому что он поплёлся ко мне, чтобы завершить начатое.       – А не хочешь ли ты попробовать переспать с кем-то из учителей? – он положил руки на край парты и наклонился ближе ко мне. Я скрестила руки на груди. – Скажем, с Ренатом.       По помещению разнеслась внезапная тишина, от которой у меня ускорился пульс. Все за нами наблюдали, упиваясь предстоящей ссорой. Я зажала подбородок, как бы раздумывая над данным вопросом. И затем издала протяжное «Хммм». Он мог лезть ко мне с чем угодно в любой день, но почему именно сегодня, когда я собиралась навестить Надю и просто насладиться днём? Однако я знала, как ему отплатить.       Я наклонила голову в бок, состроив невинное личико и потом ответила Исаеву:       – А давай, почему бы и нет? Мне всё понравится, лишь бы не с тобой, – пальцы под подбородком переплелись, подпирая его.       Ответ был удачным, поскольку смех озарил весь кабинет. Кто-то ударял по коленке, сгибаясь пополам. Кто-то не хотел признавать, что я переиграла Исаева в его же игру, и старался сдержать хохот. Ребята восклицали: «Ну, ты и облажался» или «На вас так офигенно смотреть. Ссоритесь вечно». Иногда было даже приятно поспорить с Исаевым, но только тогда, когда он оказывался в глупом положении.       Исаев не расстроился. Совсем. Что было действительно странно. Он наклонился к моему лицу так, чтобы наши глаза были на одном уровне. Серые, совсем как тучи. Совсем как острая сталь. Совсем как нервозность, пронзившая моё спокойствие. Я попыталась отвернуться, но не могла, потому что меня сковала неуверенность. Тимур не готов смириться с поражением, парень в любом случае возьмёт реванш.       – Чацкая, как бы ты не пыталась меня оскорбить, я всё равно остроумнее.       – Засунь это остроумие себе в зад. Там оно нужнее.       – Идиотка.       – Козёл, – и на этом я окончила наш небольшой недодиалог, оттолкнув парня от себя. Ещё хоть раз я услышу его противный голос, и у меня случится нервный срыв.       Представление окончилось, когда прозвенел звонок. К началу урока все клетки моего тела ныли от боли и усталости. Никогда бы не подумала, что способна так устать от одного лишь разговора с Исаевым и его глупых издевательств. Я привыкла к ним настолько, что это казалось обыденной вещью. Но сейчас это являлось чем-то необычным, и я не могла понять почему. Может быть, я просто вспомнила смеющегося парня, который делал со мной проект. Возможно, я просто хотела окунуться в детство. До того момента, когда он нагло предал меня. Но детство уже не вернуть. Я разучилась прощать. Либо мне просто так кажется.       Россияна подошла к парте и встала у своего стула. Её лицо покраснело, а глаза были закрыты. Девушка учащённо дышала и мотала головой. Я слегка подтолкнула Малинину в плечо, чтобы она обратила на меня внимание.       – С тобой всё в порядке? – спросила я. На мой взгляд, сегодня она была какой-то чересчур удручённой. Хотя я бы не сказала, что она может упасть в обморок по со стояния здоровья, как это было с тётей Кристиной. Так что вопрос уместен.       – Да, всё хорошо. Спасибо, что спросила, – Рося улыбнулась и намотала на палец светлую прядку волос.       – Ренат просил передать, чтобы ты не забыла зайти за заданием после уроков.       – Спасибо, я не забуду, – тихо пробормотала она в тот момент, когда в класс зашла учительница.       Сегодня, пожалуй, была самая странная перемена в моей жизни. Я видела поникшее лицо Роси, повздорила с Исаевым, наткнулась на эту странную фотографию Рената Владимировича. Интересно, почему у меня не может быть хотя бы одного спокойного дня? Наверное, потому что абстрактный Бог решил меня наказать. И даже, возможно, что справедливо.       Минуты урока тянулись как часы. Я не была фанатом географии, поэтому, когда нам рассказывали очередную лабуду про полезные ископаемые, я тихо сидела и грызла кончик карандаша, слушая всю информацию вполуха. Россияна без остановки писала сказанное учительницей в тетрадь, изредка отмечая на полях различные значки в виде восклицательных знаков и вопросов. Она часто делала пометки, чтобы потом было легче разбираться со своими записями. Хотя я так никогда не делала, но считала, что это было довольно удобно.       Скажу честно, Россияна была очень усердна в плане учёбы. Светловолосая не тянула на золотую медаль, но то, что одноклассница получит серебряную, я и не сомневалась. Однако больше всего она любила историю и не потому, что её преподавал «неподражаемый» Шестаков. Нет, любовь Малининой к этому предмету началась как раз в пятом классе, за четыре года до того, как в школу пришёл Ренат Владимирович. Она была одной из лучших учениц, которая частенько выкрикивала ответы с места без поднятой руки, потому что ей не нравилось долгое молчание со стороны одноклассников. Рося писала все тесты на отлично и всегда была готова к устным вопросам и рассказу по карте. Я в тайне восхищалась её усердием и знанием того, кем она будет работать в своём будущем, поскольку даже сейчас я так и не могла толком определиться с выбором профессии и занималась дополнительно всем подряд.       Я рисовала в тетради цветочек (лучше цветочка у меня ничего не выходило), когда урок закончился. Записав домашнее задание, запихала вещи со стола в рюкзак и собиралась было выйти, когда Исаев преградил мне путь. Россияна помахала нам рукой и вышла, перед этим окинув Тимура многозначительным взглядом, а мне улыбнувшись. Сейчас я осталась одна, потому что даже учительница предупредила нас о том, что пора уходить из кабинета, и сама пошла по своим дела. Чёрт.       – Ты куда собралась, Чацкая? – спросил русоволосый, поправив лямку рюкзака на плече.       – Я собралась подальше от тебя. Такой ответ устраивает?       – Уже конец школьного дня, ты, случаем, не забыла об этом? Пора к Наде. Руки в ноги и вперёд, – Исаев поплёлся к выходу, а я лишь удивлённо уставилась в его затылок. Он так издевается? Может, мне стоит отрубить его и сбежать, пока есть возможность? В принципе, неплохой вариант, но думаю, что потом мама вызовет меня на допрос с пристрастием.       – Я с тобой никуда не пойду, придурок. То есть, ты надо мной сегодня поиздевался и думаешь, что я, пританцовывая и с широкой улыбочкой, буду с тобой к сестре шагать? А вот нифига, – показав ему средний палец, я с облегчённой душой прошлась мимо парня, но он схватил меня за локоть и с силой сжал его. Я сморщилась, но обернулась к нему уже с совершенно каменным лицом, стараясь одёрнуть руку из Исаевой лапищи.       – Дура, я тоже не горю желанием идти с тобой. Но расстраивать маму я не собираюсь уж точно. Думаешь, ты уйдёшь и просто соврёшь, что мы с тобой сходили к Наде вдвоём? Может быть, твоя сестра ещё и соврёт, она сообразительная, но вот кто-нибудь из наших родителей уж точно позвонит, чтобы проверить, как мы добрались. Так что не тупи, Чацкая, и пошли, – он выпустил мой локоть из руки и вышел из класса, закрыв за нами дверь. Я и не подумала, что мама может действительно позвонить и проверить, вместе мы сейчас или нет. Мне казалось, что я скажу матери желанную ложь, как и Исаев своей, и всё будет в порядке. Однако сейчас теория сероглазого даже показалась мне разумной, поэтому я уже не стала спорить и просто пошла за ним по коридору.       – Иди быстрее, Чацкая. Плетёшься как черепаха, – слышу я раздражённый голос парня, но даже и не подумала прибавить темп. Он – не мой командир, поэтому с чего это я должна действовать по его правилам?       – Ох, Боже, печальная неразделённая любовь Тимы. Бедный-бедный Исаев. Так спешишь к своей возлюбленной, что уже даже простых смертных мучаешь, – саркастично воскликнула я, заметив, что Исаев слегка замедлил шаг, и мы с ним почти поравнялись.       – Сучка, – шипит он, даже не смотря на меня, а устремив взгляд в пол.       – Как грубо, кобель, – процедила я сквозь зубы, испепеляя парня глазами, но он даже не оторвал взора от своих ног. Жалко, что я не могу прожечь в нём дыру, а как хотелось бы.       Какое-то время мы шли на первый этаж в полном молчании. До меня доносились радостные крики младшеклассников, несущихся по этажам, играя друг с другом в догонялки и жмурки. Я слегка улыбнулась и тут же вспомнила свои младшие классы, когда мы с Исаевым ещё были довольно близкими друзьями. Мы часто бегали на улице перед домом, падая на землю и разбивая коленки, но всё равно звонко смеясь и продолжая нашу бесконечную игру, состоящую из задора и азарта. Теперь это прошло, и наша с ним «игра» состоит из сарказма и ненависти.       – Надо зайти в цветочный магазин, – неожиданно вспомнила я и резко добавила. – Надя любит тюльпаны именно оттуда. Тем более, мне нужно глянуть там кое-что ещё.       – Я покупал ей цветы в другом магазине, и она ничего не сказала против них. А ради тебя я никуда не попрусь, – я сжала кулаки и глубоко вздохнула, сдерживая себя от удара по роже Исаева.       – Во-первых, там работает человек, у которого я давно не была. И во-вторых, просто Надя очень вежлива и не хотела обижать своего воздыхателя, – ответила я парню и нахмурилась. Не знаю, как мы сможем дойти до Надёны, не убив друг друга.       – Ладно-ладно, Господи, я уже устал спорить с тобой. Зайдём куда хочешь, главное, побыстрее прийти к Наде.       – Твой энтузиазм мне чересчур противен. Такое чувство, будто ты уже нафантазировал нечто подозрительное про вашу с Надей встречу. Мне уже заранее жалко мою сестру.       Исаев бросает на меня злобный взгляд, а я отвечаю ему тем же. Мы – вечные враги и соперники. Мы никогда не перестанем ненавидеть друг друга и спорить обо всём на свете. Только если кто-то из нас не сдастся. Но, мне почему-то кажется, что этого никогда не произойдёт, ведь игроки из нас слишком азартные и одержимые победой.       – Это твоя месть, идиотка? Считай, что ты сейчас отомстила, но не думай, что в будущем я не придумаю чего-нибудь получше.       Небо постепенно темнеет, а маленькие капли дождя покрывают оконное стекло. Нервозность в моей душе становится ещё мрачнее и серее.

***

      На земле не присутствовало ни одного сухого места. Кеды хлюпали по лужам, и их подошва промокала насквозь. Подняв взгляд к небу, я увидела, что оно стало на несколько оттенков темнее, но лучи солнца всё ещё проскальзывали сквозь грозные тучи. Солнце в этот момент походило на мученика. Тучи издевались над ним, пытали и не позволяли осветить своим сиянием нашу печальную улицу, чтобы люди перестали киснуть от такой погоды. Но солнцу было приказано оставаться в своём заключении и умирать до того момента, пока не сможет возродиться вновь.       Ветер гулял по моему лицу, оставляя вслед себя ничего хорошего, лишь колющий холод. Ветки деревьев раскачивались из стороны в сторону в своём уникальном танце, теряя пожелтевшие листья, похожие на женственные локоны. Да, на мой взгляд, деревья напоминали молодых девушек, страдающих от несчастной любви или, скажем, от потери близкого человека. Такие же грустные и одинокие.       Вдалеке виднелся силуэт цветочного магазины Любовь Ивановны, и от предвкушения нашей ближайшей встречи, на лице появилась еле заметная улыбка. В рюкзаке у меня лежал пакет с овсяным печеньем, которое я по обыкновению собиралась вручить пожилой женщине. Мы не виделись с ней с моего последнего похода к Наде, хотя на летних каникулах и в первую неделю сентябре я посещала её буквально каждый день. Однако сейчас я настолько соскучилась по нашим беседам с маминым печеньем, тающим во рту, что хотелось быстрее прибежать к дверям магазина и распахнуть их, чтобы услышать громкий звон колокольчика.       – Почему именно этот цветочный магазин? – спрашивает Исаев, натягивая на голову капюшон, хотя на его русых волосах уже осели капли дождя и впитались в тёмные пряди.       – Это магазин нашей с Надей общей знакомой, которую мы очень уважаем.       – И давно вы туда захаживаете? – поинтересовался парень.       – Мне было двенадцать, Наде десять. Так что считай да, давно, – сказала я, толкнув дверь магазина боком.       Первое, что я заметила, – отсутствие колокольчика у входа. Этот колокольчик в виде связки тёмно-синих дельфинчиков был у Любовь Ивановны чуть ли не целую жизнь (точнее ту часть, когда я узнала о ней и её ларьке), поэтому мне показалось довольно странным, что он отсутствовал. Второе, что бросилось мне в глаза – это мальчик, стоящий за прилавком. На вид он был ровесником Нади. Карие глаза устремились в экран телефона, заворожённые процессом, потому он даже нас не заметил.       – Не подскажешь, где Любовь Ивановна? – мы с Исаевым подошли поближе, и в этот момент мальчик наконец отвёл глаза от телефона, хотя и не сразу, и громко крикнул в сторону двери, где находилась подсобка:       – Маааааам, ты не говорила, что сюда кто-нибудь может зайти, – округлив глаза, парень стянул с головы капюшон. Волосы оказались такого же шоколадного цвета, как и толстовка.       Из кладовки вышла женщина, со стуком уронив на пол пару швабр. Она стала быстро запихивать их в переполненное ненужным хламом помещение, придерживая руками коробки на верхних полках, чтобы те не упали на неё. Когда незнакомка закончила, она потёрла лоб рукой, вздохнув от облегчения. На ней было синее платье с длиной по колено и рукавами, доходящими до самых запястий. Темноволосая убрала свои пушистые и завивающиеся на концах волосы за спину и улыбнулась нам одними губами:       – Простите, сыну всего пятнадцать, и он совершенно не умеет общаться с людьми, – женщина неожиданно дала мальчику (как оказалось её сыну) подзатыльник и спросила. – Так, Денис?       Он кивнул и, хмуро тря затылок, тихо произнёс:       – Так, так.       Женщина поправила пряди её короткой чёлки и посмотрела на нас. Они с Денисом были очень похожи: одинаково вытянутые лица, те же припухленные губы, схожей формы глаза. Вот только у него они были просто карие, а у неё с золотым отливом. Она взяла блокнот из шкафчика под прилавком и стала его листать, останавливая взгляд на страничках, где были разноцветные стикеры. Затем она щёлкнула пальцами, будто к ней пришло озарение, и снова посмотрела на нас:       – Извините, что заставила вас ждать. Меня зовут Мария Дунаева. Я новая хозяйка магазина.       Моё сердце ушло в пятки. Я действительно испугалась не на шутку и почувствовала, что мои руки начали трястись, а в глазах резко потемнело. В горле неожиданно что-то сжалось, словно меня душат со всей силы, и я непроизвольно стала тереть его рукой. Откуда у магазина новый владелец? Почему Любовь Ивановна бросила его и ничего мне не сказала? Я коснулась пальцами своего рюкзака и сжала его, чувствуя, что там лежит угощение, связывающее нас с этой милой старушкой незримой нитью. Что-то случилось. Нечто страшное, я ощущала это нутром.       – Где Любовь Ивановна? Почему она бросила свой цветочный магазин?       Лицо Марии помрачнело, а Денис опустил свои глаза, чтобы не встречаться взглядом ни с кем. Я поняла, что моё предчувствие не было ошибочным, и даже не услышав слов подтверждения своей догадки, по щеке прокатилась слеза, которую я быстро стёрла рукавом ветровки. Сдерживаться было правда трудно, ведь я отчаянно хотела закричать и выпустить слёзы на свободу. Но пока я не услышу этих слов от самой продавщицы, я не должна позволить чувствам вырваться. И даже при ней самой. И, тем более, при Исаеве.       – Любовь Ивановна умерла два дня назад от сердечного приступа. И так как я её дочь, то этот магазин достался мне по наследству, – в глазах Дунаевой не стояло ни одной слезинки. Я поняла, что она выплакала их настолько сильно, что взгляд просто осушился и в итоге опустел.       Меня затошнило. Я отскочила назад и почувствовала, что сейчас упаду, но Исаев вдруг обвил меня за плечи и слегка притянул к себе. Я посмотрела на него, пытаясь понять, зачем он это делает, но глаза Исаева были обращены на Дениса и Марию, а на меня он даже не взглянул. Лицо не выражало ни одной эмоции, потому я не смогла догадаться, что за странный хитроумный план он задумал. Однако вскоре он ослабил хватку, и я поняла, что парню просто не хотелось, чтобы я без сознания грохнулась на пол. Ещё больше проблем лишь помешает сходить ему к Наде. Но я была только рада, что этот хоть и секундный, но всё же контакт, закончился. Любые прикосновения Исаева лишь выбивают меня из колеи и заставляют вспомнить о прошлом.       Когда я перестала чувствовать руку Тимура на своих плечах, я ощутила облегчение, смешанное с неким опустошением и горечью, но просто решила свалить это на недомогание. Я была в шоке. Не могла поверить в то, что Любовь Ивановны больше нет, поэтому даже сначала не обратила внимания на тот факт, что Дунаевы – ближайшие родственники старушки, о которых я никогда не подозревала. На самом деле, я много не знала о жизни бывшей владелицы цветочного. И никогда толком не интересовалась. А теперь даже не могу сказать ей ни слова. Потому что её больше нет. Нигде. Никогда. Никак.       Когда кто-то умирает, ты не можешь поверить в это. Ты не ощущаешь этого ни одной клеткой, ни одним мускулом. Но ты осознаёшь, что больше не сможешь обнять этого человека, поговорить с ним, обсудить всё на свете. И поэтому ты плачешь, чтобы позволить себе забыться. Ты чуть ли не бьёшься в конвульсиях от мнимой физической боли и от настоящей моральной. Так было и сейчас, поэтому я с силой сжала руками прилавок, чтобы сдержать боль внутри себя.       – В записной книжке я увидела одну запись мамы... Любовь Ивановны и подумала, что это она оставила тебе, – рассказала Мария, беря букет, завёрнутые в прозрачную обёртку, с полки. Там были пять красных тюльпанов, чей запах я глубоко вздохнула. На них всё ещё остался аромат цитрусовых духов старой владелицы, которыми она так любила душиться.       Я благодарно кивнула, вбивая себе в голову, что это последний букет, сделанный Любовь Ивановной, который я получила.       – Скорее всего, мы скоро снесём магазин или же переделаем его под что-то более прибыльное, – зазвучал голос Дунаевой в нервной обстановке магазина.       – Нет! – резко выдала я, тяжело дыша. – Вы что, не хотите развивать то, что Ваша мама так холила и лелеяла? Да этот магазин стал для неё целью всей жизни. Она практически вырастила цветок, Вам осталось лишь сделать так, чтобы он полностью окреп и распустился, – яро доказывала я, чуть ли, не крича от досады. Они не могут разрушить этот магазин, ибо тогда они уничтожат и образ бабушки Любы – весёлой, жизнерадостной и вдохновляющей женщины.       Я крепче сжала букет, будто бы боялась, что он в любой момент исчезнет. Бросив взгляд на Дениса, я заметила искорку в его глазах. Мальчик неподвижно стоял, даже не касавшись своего телефона, и просто уставился на меня, не проронив ни слова.       Мария что-то пыталась мне сказать, но я махнула рукой и произнесла:       – Всего хорошего. Не забудьте подумать о моих словах, – одной рукой придерживая букет, я схватила Исаева свободной ладонью за рукав куртки и потащила к выходу.       

Звон колокольчика уже не пел свою мелодию. Потому что дельфинов больше не было.

      Погода усугубилась. Небо стало чернее, а солнца и вовсе не было видно. Улицы превратились в промякший насквозь комок отчаяния и уныния. Дождь заливался в глаза и уши, как бы я не старалась от него скрыться под тканью капюшона. Я сморгнула холодные капли, мешающие мне зарыдать и упасть от бессилия, мысленно поблагодарив их за это. Исаев шёл рядом со мной, словно тень – незаметный и тихий, как и в ларьке. Мне было интересно, почему парень внезапно стал таким бесшумным и спокойным, но тут он сказал:       – Ты ни в чём не виновата. Нечего себя сейчас корить и ныть по этому поводу. Ты же не знала, что она умерла.       Я повернулась к нему лицом и через силу выдавила усмешку, вытирая ледяную воду с лица:       – Исаев, ты пытаешься меня так успокоить?       – Ещё чего, – пробормотал он. – Я просто хочу дойти до больницы не затопленным ещё и в твоих слезах.       Мой смех прозвучал среди стука дождя, который заглушал его звук, но уголком глаза я всё же подметила, что Исаев тоже улыбнулся. Мне внезапно стало немного легче, поэтому я могла продолжать свой путь в больницу, не думая только о том, сколько в жизни я упустила и во скольких вещах виновата.       – Лучше бы рассказала, откуда ты знаешь свою Любовь Ивановну, – заметил Исаев, кладя посиневшие руки в карман.       Посмотрев вдаль, я увидела летящего белого голубя, скрывшегося в глуби парка. Я не могла рассказать этого никому. Не хотела, не была готова. Слова покоились на кончике языка, совершенно беззащитные и не способные сделать ничего без моего согласия. Тимуру Исаеву не зачем узнавать ненужную для него историю его вечного врага. По крайней мере, пока.       – Не сейчас. Не время и не место.