Отблески будущего

Он не оставил Стерндилю ничего, кроме своего имени. Лишь обронил как-то в разговоре, что скорее всего вновь посетит город, лет этак через пяток. Ученый тогда лишь, прищурившись, коротко кивнул. Запомнил, как видно.   В Фангрине какой-то бродяга приостановил Геральта, ехавшего от городской ратуши. Ведьмак был доволен, значительно пополнив запас монет. Держась за стремя, все еще слегка запачканное брызгами желчи и яда василиска, бродяга заглянул в лицо, полускрытое капюшоном. - Письмо вам, господин ведьмак, от Потравника. - Что? - Ну, от Дорианского Лекаря. Просил передать ведьмаку с белыми волосами и волком на груди, как заявится. Это, стал-быть, вам, если не бобер у вас вон болтается, - обнажились желтые с щербинами зубы. - Что ж, посланца получше не нашлось? - процедил Геральт, неуловимо морщась от запаха дурного фисштеха. Собеседник раздражал не только постоянным бряцаньем - на его груди болталось множество паршивых амулетиков - , но и общим впечатлением. - Да кому оно было надо, окромя Пиртима-бродяги? - чуть не радостно просипел гонец, - Он только и попросил вам передать, как объявитесь. Письмецо-то я так уж написал здесь, чтоб не запамятовать. По совету... - Он умер? - спокойно спросил Геральт, желая прояснить очевидное. - Помер, помер, уж месяцев с полдюжины назад. Лечил сифилитика какого-то, ежа ему тудыть, да и подхватил вот заразу. Гнильцы эти, известно, народ пакостный, всяким дерьмом... - Где его похоронили? - Так в Дориане ж, близ Синих гор. Он, болтали, оттуда и заявился. Теперь вернулся, как говорится, на родненькое местечко, хе-хе-хе. Там уж не знаю, я так, мимо шел. - Письмо давай и проваливай, на, держи, - Геральт кинул в сноровисто подставленные Пиртимом ладони монету, выхватив лист, и тронул коня. На душе было как-то плоско и серо. Отъехав на пару домов, развернул послание. "Письмо" на поверку оказалось скверно накорябанной запиской, основной характеристикой которой было презрение всех измыслимых норм речи и слога. Ведьмак, читая, невольно вспоминал ученого. Пытался представить его рядом, с наклоненной головой и полуприкрытыми глазами, со снисходительной усмешкой разбирающего эти каракули. Геральт бы не поклялся, но, думалось ему, написать "таска и тривогга" мог лишь человек, принимающий все правила, в том числе орфографические, как личное оскорбление своей чести и достоинства. И явно не под диктовку Стерндиля. Резко развернув коня, ведьмак подскакал к разом сбледнувшему с лица Пиртиму: - Кто писал, а? - Так э-это, я ж ничего, я передаю токо... - От кого передаешь? - свесившись с седла, Геральт уставился, не мигая, в перепуганную рожу бродяги, - Это кто такой грамотей и меня приехать "паскорей" просит? Так никто никогда не напишет, если научился владеть грамотой. Понимаешь, дурень? И бумага там, где нет нарочитых пятен жира - хорошая, ничуть не замасленная, дорогая! Кто ее такому дурню отдал, меня не интересует, но это так же похоже на прощальные слова Стерндиля, как твои гнилушки - на обереги, черт бы тебя побрал. - Т-т-т...так я ж их уже год ношу - и ничего! - вдруг обозлился посланник, - Ни погляда дурного, ни врага лихого... - А сейчас будет, - спокойно перебил Геральт, внезапно неуловимым движением оказавшись стоящим напротив вздрогнувшего Пиртима, - Всенепременно. Если, конечно, ты не прекратишь вилять и пытаться, и весьма скверно, что-то скрыть. - А ты письмо дочитал, господин хороший? - старательно вернув лицу независимое выражение, нахально поинтересовался собеседник. Тем не менее, он сделал пару мелких шажочков назад, - Почитай, почитай... - Умолкни, - неожиданно даже для себя грубо прервал его ведьмак, прищурившись, уставившись на имя в самом низу письма. Точнее, на место, где оно должно бы быть. Машинально скользя взглядом выше, Геральт, уже не видел букв, смешными паучками застывших в янтаре страницы. Его занимало иное. Он вспоминал тихие, неспешные слова учителя, заново переживая один из последних вечеров, когда они пережидали бурю. Тогда он был раздосадован - непогода задержала ведьмака еще на три дня. Но в тот вечер, после других, полных знаниями, фактами, датами и закономерностями, состоялся совсем иной разговор. Он занимал особое место в сердце, навсегда запечатлев личность Стерндиля в искренних, обдуманных словах. Выявив то, что было жемчужиной для Геральта, даром на всю жизнь. "Если хочешь, чтобы тебя считали благородным, не стыдись глядеть в лицо, говорить в лицо, писать, обращаясь от своего имени. Привыкай, что, кем бы ни был твой собеседник, твой уровень меняться не должен. Будь собой со всеми - это роскошь сильных мира сего.   Но трудность в том, Геральт, что образ, которого ты будешь держаться - отнюдь не отражение твоей души. Напротив, это скорее панцирь. Чем увереннее ты снаружи, тем больше сомнений, размышлений, поисков и метаний можешь позволить наедине с собой, в сердце. Тем большей внутренней чуткости можешь добиться, не страшась выдать смятения, жалости, неуверенности. Как торговый город с крепкими стенами и армией, богатеющий день ото дня, ежедневно омываемый реками роскошной одежды, орудий и пряностей; золото - его наполнение, но камень - ограда, оболочка, помогающая в случае беды не растерять разом все, оставшись выть на разграбленном пожарище. Людей тем опасней посвещать в свои сокровенные думы, чем больше они отражают твое индивидуальное видение мира, в особенности, близкое к истине. Как ты и без меня знаешь, странное, непонятое, вызывает инстинктивное отторжение у народа. А уж тем, кто имеет власть, всяко невыгодны люди, размышляющие вне шаблонов, ищущие новые ответы на старые вопросы. Им не укажешь на давно проложенный путь, потому что перед ними - безбрежный океан, без дорог и следов. Для нас прошлое - не колея, указывающая наше дальнейшее направление, а поле, где мы сами решаем, что сажать. Нельзя просто идти по жизни, жизнь надо растить, ухаживать за нею. И свою, и близких тебе людей," Геральт, как раз занятый заточкой клинков, тогда только усмехнулся, проведя мечом из осколков упавшего метеора вдоль своей серебрянной бритвы, вызывая многозначительный скрежет стали. А Стерндиль сидел неподвижно и глядел вперед, слегка ссутулясь, роняя задумчивые слова. Но от этого, явно нарочитого движения, слегка нахмурился, поворачиваясь. "Знаешь, почему я предпочитаю нейтралитет участию в любой войне, молодой ведьмак? Война - не жизнь, а всегда выживание. Всегда - чья-то смерть, смерть надежд, любовей, планов, обещаний и всего того, что каждый из нас хранит золотом за каменной стеной кодексов и правил этикета. Ты же не воюешь, а сохраняешь равновесие, потому что чудовищам неведомы сокровища, поименованные мною. Это верный способ избавиться от рефлексии. Ты - не воин, ты - ведьмак, страж города, в котором слышны и смех, и плач, и флирт, и ругань, и робкий звон невесомого поцелуя, и стон несдержанной страсти," - порывисто подавшись вперед, Стерндиль положил твердую руку на плечо собеседника, - "Это - твое золото, Геральт, чем бы оно ни было запачкано снаружи, и никто..." - Эй, милсдарь ведьмак! - отвлек его от раздумий сиплый голос над ухом. Пиртиму явно надоела и роль вынужденного посыльного, и непонятно застывший, прислонившись к седлу, беловолосый охотник на чудовищ. - Время-то дорого, - заявил он, - Вон, трактир скоро закроется. - Послушай, далеко ли до Дориана добираться? - встрепенувшись, поинтересовался Геральт. - Да поди неделю пехом топать. Ну а вам верхом дня три трястись. Бродяга буркнул еще что-то, отступил и повернулся, собираясь зарулить в ближайшую дверь. Из нее как раз доносились пьяные всхлипы и плеск пенного - родные, знакомые звуки. Лучше всякой там музыки. Ведьмак, однако, сгреб его за засаленный воротник и довершил оборот, вновь заглянул в лицо. Натянутая ткань старого кафтана затрещала. - Ничего добавить не хочешь? Кто ж меня там ждет, такой грамотный и настойчивый? У друга моего привычки не было кому попало трепаться, в этом я точно уверен. Это "письмо" - очень плохая фальшивка, и призывать меня так может только тот, кто знает о моей профессии, которая упомянута здесь, - Геральт небрежно встряхнул лоскутом бумаги, - Ты же, друг мой, не похож на надежного посыльного, если только здесь нет твоего личного интереса. Бродяга вполне искренне замотал головой. Собеседник прищурился. - Сейчас, однако, - продолжил он, - твой личный интерес состоит в том, чтобы сохранить благоприятное впечатление о приобретенных амулетах, что напрямую связано с моим благоприятным впечатлением о тебе как о честном и откровенном человеке. Я надеюсь, ты следишь за направлением моей мысли? - в этом месте ведьмак обнажил улыбку, отразившуюся в его странных глазах золотым огоньком. Пиртим, вздрогнув всем телом, немедленно попытался попятиться, но наткнулся на очень материальное препятствие. Осознав, что за спиной находится стена столь желанной таверны, бродяга взглянул исподлобья на Геральта и быстро забормотал. - Брат мой с ним виделся частенько, сторож он на кладбище, братан мой, он и писал, благо, вашу милость видал. Ему глава городской наказал, грит, раз есть ведьмак знакомый да не шибко страшный, пусть подсобит. А лекаря вашего так приплести, будто бы он позвал. Потому как, говорят, страшно гордые вы и сами работу выбираете. А нам помощь страсть как нужна, притом как раз по вашей части. Ну, мой брательник написал, как скумекал. Да, видать, не такие уж вы и кореша были... Он приумолк, когда осознал, что его уже никто не держит. Отступил, продолжая пялиться в зад быстро удаляющейся лошади. За стеной кто-то трубно сморкнулся, и Пиртим,  встряхнувшись и враз повеселев, рванул дубовую дверь и с довольнейшей миной шагнул за порог, к теплу и вони пивной. За спиной остался затихающий стук копыт.