Новое старое сердце

Скрытый завесой пара, Зуко больше не лежит на земле. Он мчится куда-то, прорывается с боем, и его сердце ещё не знает о будущей боли, а пламя такое же горячее, каким и должно быть. Секунда — и он уже летит, сидя на широкой спине бизона, и слышит разглагольствования Сокки, смех Аанга и язвительные шутки Тоф. Он так долго берёг эти воспоминания и теперь, наконец-то, имеет полное право окунуться в них напоследок. Даже вися над обрывом на тонкой лиане после стычки с подосланным им же самим убийцей, даже вступая на арену для Агни Кай против собственного отца, даже запертый внутри взрывающегося корабля, Зуко не был так близок к смерти. И доказательством этому служат ворвавшиеся в голову образы прошлого. Всё равно что проходящая перед глазами жизнь, потому что жизнь настоящего Зуко сосредоточена в днях, проведённых с Аватаром и его командой. Принц позволяет себе погрузиться глубже, и краски делаются сочнее, звуки отчётливее, а запахи ощутимее; но как бы Зуко ни старался раствориться в лучших мгновениях прошлого, он не может забыть о том, что всё это — не по-настоящему, это слепленный им самим для себя же искусственный сон. Он приходит в себя и возвращается в своё распластанное тело, моргает и шевелит неестественно вывернутой рукой, закрывает нелепо полуоткрытый рот. Перемены разительны. Ещё недавно в своих оживших картинах он был полон сил и умел многое, а сейчас почти ни на что не способен. Но между этими двумя мирами нашлось и общее звено. Боли не было. Ещё недавно она высосала из него все силы, скрутила и оставила беспомощным, а теперь вдруг ушла бесследно. Такое случалось и раньше — короткая передышка перед следующим мучительным эпизодом, но всегда боль таилась где-то рядом, не давая забыть о себе надолго; а сейчас Зуко не ощущал даже её ядовитого дыхания. Он так привык постоянно ждать нового удара, что даже отсутствие боли стало для него особенным чувством. Он медленно перекатывается на живот и садится. Тело двигается с трудом, как заржавевшее, но подчиняется его неуклюжим усилиям. Ему кажется, что сражение вокруг становится чуть менее напряжённым: мятежники отвлекаются, чтобы насладиться последними попытками принца подняться, а верные солдаты наблюдают за его упорным копошением с грустью и гордостью, приправленными щепоткой разочарования. С противоположного конца созданной людьми под открытым небом арены боя за ним наблюдает Катара. Он надеется, что она не пропустит удар, засмотревшись на его усилия. Но ему нравятся её слёзы счастья — пусть с такого расстояния он их не видит, но уверен, что они и вправду дрожат на её ресницах. Зуко не питает лишних иллюзий; он не спасся от смерти каким-то чудом, это всего лишь передышка, роскошный подарок в последний путь. Шанс сделать кое-что напоследок, кое-что важное. А Катара всё смотрит в его сторону. Катара, Катара — повторяет про себя Зуко. Катара, Аанг, Сокка, Тоф — вот такой получается гимн. Если бы только они были здесь, всё могло бы пойти по-другому. Впрочем, разве они не с ним? Зуко возвращает себе недавние видения, но на этот раз не теряет рассудок, ныряя в них, а держит рядом, как опору, как источник неиссякаемой поддержки. Какой же он был дурак! Заставлял себя не перелистывать самые счастливые моменты, боясь за их сохранность, в то время как на самом деле они становятся лишь ярче от возвращения в них и бледнеют, скрытые взаперти. Задушив в себе одни воспоминания, он впустил те, которые не желал бы переживать снова. Нарушив свой баланс, он запутал себя, разрушил окончательно, завершил начатое Азулой; в мире, где так тесно переплетаются физическая и духовная стороны одной сущности, нельзя беспечно относиться к тому, что творится в разуме. Лица Азулы, Озая, Азулона больше не стоят у него перед глазами, сменяясь другими, более желанными. Его концентрация на главном позволяет Зуко отвлечься ненадолго от своего искалеченного тела и закончить начатое. Как бы поступили его друзья? Как бы поступил дядя? Вокруг всё полыхает: сломанные деревья, деревянные укрепления и обломки дирижаблей. Зуко мог бы перенаправить этот огонь, взять бунтовщиков в непроницаемое кольцо, мог бы заставить пламя стать ещё больше и яростнее. Но это не то, что ему следует сделать. Слова дяди Айро вдруг приобретают новое значение. «Помни, чему я тебя учил», − сказал он перед отправлением дирижабля и имел в виду вовсе не отражение молний. Дядя всегда мыслил глобально. Он объяснял Зуко, как включать в огонь элементы других стихий без ущерба для собственной магии, а, наоборот, тем самым усиливая её, открывая новые возможности. Так же, как Катара впустила в себя огонь и создала не лёд, по своему обыкновению, а пар, он старается впустить в себя воду. Зуко протягивает руки к разрастающемуся на его глазах гигантскому пожару и заставляет его потухнуть. Не сразу, но медленно, медленно, оранжевые языки съёживаются и тают, рассеивается дым, искры исчезают, не успевая родиться. Жадный огонь отпускает обуглившиеся головёшки, на которых успел поселиться. Почерневший остов дирижабля больше не горит. Не горит пожухшая трава. Ржаво-красное марево сворачивается, и всё, что остаётся от него — тлеющие угли на земле. Вокруг никто не кричит, не вздыхает в восхищении или испуге; все наблюдают молча, но к тому времени, когда Зуко делает последний жест, половина бунтовщиков — бывших бунтовщиков — уже стоит на коленях. Вторая половина бросается прочь; но и те, и другие осознали в одинаковой мере, что случившееся только что удивительно, уникально. Маги создают огонь и управляют им, но не заставляют исчезнуть. Сотворить что-то сложно, но ещё труднее обратить вспять, потому что это совсем не то же самое, что разрушить. Зуко не убивает огонь, а вбирает его в себя, и с каждым новым пепелищем на месте недавнего костра становится сильнее; и его силу можно игнорировать, но нельзя не признавать. Зуко не ошибался, когда считал, что рождён не для мирной жизни, а для боя, но не затем, чтобы сражаться на одной из сторон, а затем, чтобы прекращать вражду; чтобы тушить, а не разжигать. И вовсе не обязательно быть Аватаром, чтобы следовать этому принципу. Но если бы он не встретился с Аангом, то никогда бы не пришёл к этому решению. Их миссия завершена. Катара подбегает к нему; запыхавшаяся, раскрасневшаяся, обнимает его и смеётся. Они оба сделали кое-что, казавшееся раньше невозможным, сделали в один день, в один час. И тогда Зуко понимает, почему не захотел остаться в том уютном мирке, сотканном из приятных и таких живых воспоминаний, почему решил высвободиться и вернуться, пусть ненадолго, пусть хотя бы на несколько лишних минут. В прошлой главе его жизни, какой бы счастливой она ни была, не хватало одного важного элемента; в прошлой главе Катара смотрела на него подозрительно и боязливо, и даже оттаивая, она не торопилась сближаться с ним, и даже в самом конце пути не была рядом с ним в том самом смысле, в котором это осуществилось теперь.