Новобранец [Обновляется]

      «Постепенно прошёл первый восторг, настали обычные дни, служба, рутина. Происходило медленное привыкание к людям, к Бостону, к этому новому, что поначалу удивило и сваливалось на меня.       Правда ли.       Человек ко всему привыкает. И я привыкаю.       Стараюсь.       Только вот скрываться и впрямь тяжело.       Во многом помогли и спасли наблюдения на корабле, сейчас на местах перенятые повадки и манера говорить. Чаще приходится думать, что и как говорить, а потом говорить. Именно поэтому из-за долгих заминок меня все считают тихим... тихой.       Немногословной. Это и хорошо. Наверное? Оставим это.       К началу зимы нам выдали комплект ещё более утеплённой формы. И предупредили: зимы здесь отличались от зим большого «дома», а потому и форма куда более тёплая. И вправду. К концу осени снег уже стоял по округе.       Рубашку на выдаче формы я выбрала большой, да и мундир неплохо скрывал, а вот с корпиями пока проблема — не всегда удавалось по-правильному попросить их у штабного врача, потому чаще приходилось покупать самую дешёвую ткань на рынке, и потом втайне от всех её стирать.       Благодаря форме не мёрзла, правда надо посмотреть на рынке новые перчатки или заказать их у местного портного. Помимо перчаток докупить носки, платки и другое по мелочи, в частности починить осенний мундир, чтобы потом по весне не бегать с ним. Пока помню. Скорее с моими денежками куплю нитки с иголками, и сама починю.       Ещё сапоги утеплить.       Надо-надо. Надо смету составить, а то всего и много.       Для этого «купить» надо временно не тратить деньги на книги. Я ещё Уильяму должна — это он мне одолжил на то, чтобы утеплить одежды отца. Потому с тратами я стала более рассудительной.       Почти.       Книжек новых хотелось, прочитанные продавать пока не хотелось — складывала под кроватью, уже маленькая моя библиотека! Даже Уильяму давала почитать про навигацию!       Что до квартиры или казарм, где в комнатах мы жили по несколько человек. У каждого была удобная кровать с хорошим матрасом. Детишки зажиточных или просто господ жаловались. Мне же нравилось! Я впервые здесь поспала на подушке не из соломы, а из перины. Несмотря на хозяйство в родном поселении, не у каждого была возможность набить пух для своих нужд, часто его мы и вовсе сдавали, чтобы получить ничтожную компенсацию. Маленькие, и всё же какие- никакие денежки. А тут!       Подушка!       Из перины!       …       В дни тишины, увольнительных, когда накатывала хандра, дабы совсем не истосковаться по родным, я уже охотнее принимала участие в вылазках Уильяма. Он завёл много знакомств. Знал, где достать тёплые вещи, где лучшие портные, где лучше не покупать, где добыть лошадей. Про таких обычно говорят «знал каждую собаку в городе», и, пожалуй, я благодарю Господа, что он свёл меня с Тессоном — без него я не знаю, как бы справлялась и как бы отвлекалась от тоскливых дум о родном доме.       Увольнительных стало больше. У кого как. На днях приступили к традиционному здесь исполнению приказа Короны об частичном разоружении королевской армии к третьему Адвенту. А вот Ассамблея нас не отпускала. Я всё думала о Рождестве, хорошо бы его справить и отдохнуть в эти деньки.       Шиш мне! В нашей провинции его не праздновали! Да как так-то?! Уильям пояснил, что не праздновали шумно, но и скрытно надо умудриться. Странные порядки… Пуритане, что б их!       Так что мы продолжали нести службу на блокпостах и фортах, нас не разоружали, как и не снимали со службы пограничные территории. А в увольнительные в появившееся время в фортах, а также на блокпостах, когда совсем день тянулся и был тухлым, Уильям решил заняться вновь моим обучением… Не скажу, что я предельно этому рада»       В обязательный регламент учения провинциальных войск входило не только обучение стрельбе, постоянная практика её, маршировка, но и входил огромный список иных навыков, должные помочь солдату стать готовым к любым вызовам, бросаемым землями Новой Англии. Среди них немного учили медицине, немного ориентированию, немного обустройству и спасению от диких зверей. Куда большее — по наблюдениям Калико — отводилось пользованию холодным оружием, саблей, и куда-куда большее огнестрельной стрельбе и злосчастной маршировке.       Джон за почти три месяца пребывания в Бостоне и несения службы мог с уверенностью похвалить себя: пользование мушкетом давалось ему хорошо, как и в случаях, если на мушкет одевался штык. Хорошо давались и навигация с медициной. А вот холодное оружие — нет-нет-нет. Напоминало больше учения на корабле по рукопашному бою.       — Да не жмурь ты глаза! — шикнул Уильям.       — Да не могу… Ай! — Джон дёрнул в сторону, когда товарищ стукнул по ногам тренировочным, деревянным клинком. Калико выровнялся и на выдохе посмотрел на Тессона, да тут же взгляд отвёл от стыда за собственные рефлексы.       Они оба уже как больше часа обучались на морозе, на огороженной площадке недалеко от полигона стрельбища. Пытались обучаться вот уже месяц. Джон не мог совладать с собственным страхом — стоило Уильяму начинать напирать, как появлялось желание уйти, глаза зажмуривались, отчего о приёме удара не шло и речи. Не спасало и осознание, и постоянное напоминание (для того, чтобы дошло уже до подсознания), что Уильям совершенно не тот, кто точно заколет, в их случае забьёт его.       Не выходило.       Как и на борьбе, Джон просто в определённый момент закрывал глаза и дёргал, отступал. К тому же начинали мёрзнуть кончики пальцев, болели мышцы, а успехов пока никаких. Хотелось всё бросить, и взныться о бесполезности сего, как и напомнить сказанное когда-то на корабле про необучаемость. «Но получилось же», — припомнил Джон похвальную фразу от бугая.       Выдохнув, Калико посмотрел на удерживаемую в руках деревяшку, поднял взгляд и, услышав хруст снега, посмотрел на подошедшего Тессон.       — Значит так, — важно начал тот, закинув деревяшку на плечо, другой трепля себя по затылку, — сейчас будем всё делать медленно, — он глянул прямо на Джона, тот кивнул, — а ты не будешь жмурить свои чёртовы глаза!       — Оно само, — пискнул Калико в оправдание. Довольно слабое.       — Само-само, — ёрничал Тессон. — Исправлять надо.       Джон отвернулся с выдохом, постучал палкой по ногам и, переступив с одной на другую, буркнул тихо, под нос:       — Просто боли видать боюсь.       Тессон услышал и вздохнул. Калико покосился на него, ожидая очередной знакомой колкости.       — Боюсь, не боюсь, — философски растянул Уильям, повернулся больше к Джону. — Противнику не объяснишь это, а огнестрел долго заряжать. Сам знаешь. Да и порох промокнуть может. Что тогда делать будем? — Он взял паузу, Калико молчал, зная прискорбно-очевидный ответ — или плен, или смерть. Смерть куда более вероятна. — Так что не ной и не жмурься. Специально медленно делать будем. Попробуй ещё хмуриться и щуриться, должно помочь. Запомнил?       Джон кивнул.       — На исходную тогда.       Оба вновь разошлись. Джон, прокручивая слова товарища в голове, впрямь нахмурился, прищурился и встал в стойку. Пальцами вцепился в деревяшку. Когда Уильям вновь двинулся, ему вновь захотелось сдёрнуть с места, вместо этого Калико намеренно припечатал себя к земле, поелозив стопами.       — Верх! — скомандовал Тессон перед нанесением удара. Действовал он медленно.       Джон, дрогнув, выставил деревяшку, от стука двух зажмурился вновь, да моментально глаза распахнул, нахмурился. Он сделал шаг назад, ещё один, Тессон наступал.       — Справа, слева… Верх…       Так медленно, будто в первые тренировки оба продолжили отступать. Совет Уильяма чуть помог — жмуриться Джон стал меньше, однако все внутренности продолжало скручивать, а в голове рисовались страшные картинки, где вместо тренировочной деревяшки — тяжёлый клинок, где порох и впрямь мокрый, спасения не было. Калико сглотнул и попытался сосредоточиться на происходящем — сейчас у них тренировочное! Не настоящая сталь.       Дойдя до края площадки, они поменялись: на этот раз Джон перешёл в наступление. С ним всегда проще — глаза точно не жмурились, ибо почти не было угрозы собственному. Если только не контратака.       Всё шло хорошо, вплоть до момента, когда Уильям предупредил об увеличении темпа хода. Далее Калико начал путаться, жмуриться чаще и не успевать отражать атаки. После и вовсе откуда-то далеко донеслось громкое со свистом:       — Эй, вы!       Джон дёрнул головой на звук, в этот момент Уильям сделал подсечку, толкнул его, и Калико оказался в снегу. Подняв голову, Джон наткнулся взглядом на тупой конец деревяшки да на нахальную улыбку Тессона.       — Не отвлекайся. Никогда. — Товарищ убрал деревяшку, протянул руку и помог подняться.       Подобрав своё «оружие», Джон молчаливо кивнул, не стал сетовать, что необязательно было кидать в снег, и осмотрелся — к площадке подходил один их отряда, с кем порой они сталкивались на вахте на блокпосту и с кем делили казарму. «Вроде, Джеймсом зовут», — припомнил Калико.       — Чего тебе? — крикнул Тессон.       — Мы в город собираемся, вы с нами? — Джеймс опёрся руками на изгородь.       Калико живо начал придумывать отговорки, мол замёрз, устал, и было это почти не отговорками. «В город значит», — услышал он тихое от Уильяма. Тессон направился к товарищу, очевидно, чтоб не орать на весь форт. Джон поспешил следом, выстраивая в голове, как и прежде «грандиозные планы-оправдания», в тайне надеясь, что пригласят только Уильяма — а что? Не будет никого в казарме, ему же и лучше!       — И повод есть? — уточнил Уильям, подойдя.       — А как же-с! — усмехнулся Джеймс. — Вилли до младшего капрала избрали, потому обмываем. Так идёте? — Он осмотрел обоих, и Джон понял, что имел в виду Джеймс точно обоих. Срочно надо было что-то придумать и выбрать из всех планов, а параллельно ещё озадачиться вопросом, кто такой Вилли?..       — Придём. — Уильям глянул на Джона, тот больше рефлекторно кивнул, и тут же посыпал на свою голову мысленные проклятья — а как же оправдания?!       — О-отлично! — расплылся в улыбке Джеймс. — Тогда подтягивайтесь в таверну у старика Джо.       — Та, что на пристани? — уточнил Тессон.       — Ага, до встречи!       И Джеймс покинул их. Джон, дуя губы, подумывал, на кой чёрт согласился, ещё в компании — вроде как — товарищей он не выпивал, а ведь выпивка сама по себе какое зло, языки развязывающее. Потому мигом в сознании у Калико обмывка должности предстала страшным мероприятием, на котором он обязательно себя выдаст, там же — пиши «пропало»!       — Пойдём, — Уильям направился к выходу с площадки.       Джон перечить не стал. Одновременно со страшными картинками в голове явственно прослеживалась иная логическая цепочка: отказ от обмывки вызовет куда больше подозрений, тем более после того, как он сам на неё согласился. Значит, оставалось одно: держать себя в руках или и вовсе не пить.       «…Уильям читал меня открытой книгой. Почти. К нему я также привыкала. Определила и знала точно. Что говорить, а о чём лучше промолчать. Опять же, чтобы себя не выдать.       С другими пока тяжело. Но я пытаюсь общаться. Иногда не хочется — книжки всяко лучше, там никто не подловит на неправильной речи, не начнёт задумываться, и никто не узнает за мой секрет. А с людьми… Уильям назвал это неправильным стремлением отгородиться.       Хотя я их не трогаю, они меня не трогают, и только Уильям между нами, как мост. Но они же боевые товарищи, как никак. А не просто люди, присутствие которых можно и впрямь не замечать. Если что случится в будущем в случае отправки в колонию полагаться придётся друг на друга. Значит, общаться надо. Строить взаимоотношения, помогать и принимать помощь. Да и как понять, что говорить, а что нет, если я буду их избегать? Опыт нужен. Всегда. А коль его нет, то появляется и страх.       Да и вести с других колоний доходят до нашей нерадостные: французы, поговаривают, начали окапываться в землях Огайо. Об этом пишут в газетах, но всячески там успокаивают, мол колонии на западе возьмут ситуацию в свои руки, и мужей не придётся отправлять на защиту чужих колоний. Ассамблея настоит на этом и не даст губернатору повторить ошибок прошлых войн.       На деле Уильям насчёт этого куда более резкого мнения, его же мнения и начальство, и вроде как та самая ассамблея. Поговаривать начали о призывах, пока же только поговаривают. Потому видимо общаться надо. Ведь как иначе научиться?»       Вилли Хилл являлся примером, типичным для своей эпохи. Урождённый на окраине Бостона, с детства обучался самообороне, по достижении совершеннолетия поступил в Народную Милицию округа, следом же за храбрость, проявленную по защите, ему предложили перевестись в провинциальные войска. Это Джону рассказал Уильям, пока они шли до таверны у старика Джо. Тессон с ним пересекался, знал и по голосу вроде как питал уважение. Джон только важно кивал, сделавшись совсем тихим.       Он припомнил Вилли — на последнем сборе Милиций и городского гарнизона как раз кого-то избрали голосованием, после читали длинную проповедь. И вот среди «кого-то» был как раз Вилли.       Но на деле же избрание Хилл на должность едва трогало Калико: больше его беспокоила собственная шкура, и в голове то и дело раскручивались сценарии того, как всё проходит обязательно с конечным разоблачением его самого страшного секрета. После же воображение рисовало картинки, как его сажают на корабль, с позором отправляют домой, следом же приходит вербовщик и воинскую повинность всё равно придётся отбывать отцу. А мать же…       — Джон! — Его дёрнули в сторону.       — А? — Калико вынырнул из мыслей, посмотрел на Тессона, на проехавшую мимо повозку, чей извозчик разразился проклятьями очевидно на его голову, и покачал головой, ощутив, как вспыхнули щёки от стыда. Благо по зиме теперь можно списывать на мороз.       — Снова в книжках витаешь? — устало уточнил Тессон, а Калико и нечего возразить.       — Угу, — отличился он немногословностью. Да и чего говорить? Каким бы ни был другом Тессон, он тоже не из тех, кто поймёт.       Джон сомневался. Оттого переживать жуткие картинки приходилось единолично, как и думать, что с ними делать тоже. Уильям привычно посетовал на его голову, Джон не расслышал, вновь упал в думы сложные.       Оба продолжили идти.       Таверна у старика Джо располагалась на пристани и привычно собирала то моряков, то офицеров провинциальных, то народных ополченцев. Магистраты и иная аристократия собиралась либо в английских клубах, либо в известной кофейне «Зелёный Дракон». Это Калико также пояснил Тессон, но в этом — как решил он после — не было совсем необходимости. О постояльцах стало сразу ясно с порога.       Моряки сидели шумными компаниями, выпивали, зазывали ополченцев, горожан, а иногда оные сидели и по отдельности. Между них мелькали юбки платьев разносчиц. Дамы умудрялись с ловкостью самых опытных мореходцев лавировать средь посетителей и разносить подносы с пенными кружками. За стойкой спешно обслуживал и ставил новые кружки на неё бармен. А о приближающемся Сочельнике перед Рождеством напоминал стоящий позади него выше бочонков венок с двумя горящими свечами, да и икона, висевшая выше.       Во всю играла музыка, да пели песни, заказывали их, смеялись и травили истории. Шум поначалу удивил Калико, но вскоре напомнил о днях в Фалмуте или Труро, когда брат брал его с собой. Они не только ведь тогда считали цвета парусов кораблей, а также заглядывали и в подобные заведения (благо родители так и не узнали об этом), кабаки. «Вот оно!» — вдруг осенило Калико, стоило припомнить детские вылазки, учения старшего, и то, что средь своих он прослыл тихим. Вот в этом и крылось, казалось, решение нависшей над ним проблемы. Джон зацепился за эту мысль и почувствовал, как тревога слегка отступила.       Поймав на себе внимательный взгляд Тессона, который очевидно довольствовался появлением улыбки на лице друга вместо привычной хмурости, Калико — пускай и друг ничего и не сказал — оправдался.       — Напоминает деньки в Фалмуте, — и ведь почти не врал!       — Тут даже лучше! — хмыкнул Тессон.       — О, я сомневаюсь, — выказал напускное зазнайство Джон.       — Тебе по хмурой морде положено, — отправил обратно Уильям.       «Резонно!» — фыркнул про себя Калико, не став и спорить. Оба обменялись улыбками, принялись искать своих. К счастью, подсказала одна из дам, которую Тессон выловил уже с пустым подносом. Товарищи поднялись на второй этаж, где всё также царила атмосфера веселья, и в дальнем конце встретили своих.       Вилли — рыжий-рыжий! С россыпью веснушек и широкой улыбкой! — поднялся встретить их. Хотя Джон признал его, когда Уильям обратился:       — Ох, Хилл, чёртов сын, обогнал-обогнал! — Они обменялись рукопожатием. Джон спешно снял перчатки и сунул их в карман гражданского камзола. — Ну поздравляю, не думай, что в следующий раз не выберут меня!       — На всё народная воля, Тессон, — посмеялся Вилли. — Это и есть дух Новой Англии!       — Поздравляю! — проговорил Джон и также пожал руку, улыбнулся, когда Вилли глянул на него. — Даже не знаю, чего желать, разве что безопасности…       — Меньше индейцев и французов, — подхватил Тессон, толкнув Калико плечом.       — Больше дам и крепкого эля! — закончил Хилл.       Они посмеялись, Джон вторил их смеху, правда больше напускного, ибо сознание зацепилось за оброненное слово «дам», и тут же наступила паника. Быстро успокоив, что явно под дамами не имели в виду его, Калико понял: видимо это что-то привычное и установленное, как писали в книжках локальное. Как выпускала ассамблея акты, так и шутки выходит тоже бывали локальными.       Хилл пригласил их к общему столу. Калико и Тессон пришли последними, и Джон порадовался в мыслях, когда ему досталось место не точно под свечами, а чуть в темноте. Тессон сидел рядом, новоиспечённый младший капрал — как раз так, чтобы захватывать всеобщее внимание собравшихся. Помимо присутствовавшего Джеймса, Калико узнал и нескольких других сослуживцев, с которыми они сталкивались на постах, фортах или в казармах и чьих имён он особо не помнил, а спрашивать как-то показалось неправильным. Потому Джон решил послушать в разговорах, затем же быть может украдкой уточнить у Уильяма.       Калико поприветствовал всех, вторя то, как делал Уильям, уместился и пытался придать своему виду непринуждённости, хотя в голове уже строил сложные планы, проигрывал диалоги и пытался разработать схемы на схемы, по сути откровенно закручиваясь, подобно псине, бегавшей за хвостом.       Разносчица принесла пенные кружки, забрала пустые. Хилл вернулся к разговору, начатому до прихода Калико и Тессона, и постепенно разговор потёк дальше и совершенно не по строгим планам, который вырисовал себе Джон. Каждый выхватывал нить, добавлял своё, смеялся и каждый взял на себя особую роль, будто произошло распределение в их маленьком круге — в прямом смысле: сидели они за круглым столом.       Сидящий напротив Джона товарищ со шрамом на щеке и разодранной мочкой уха, Эллиос с южного блокпоста, прослыл однозначно травящем истории, его дополнял Уильям, рассказывая свои байки. Так оба подхватывали друг друга и будто состязались, чья история окажется краше и веселее. Другой знакомый незнакомец — Майкл из их форта и казарм — отличавшийся острым взглядом, который тот всегда щурил, прежде чем выказать колкость, прослыл доставалой. Он терпеливо выжидал удачный для его колкости момент, затем подобно змее набрасывался, впивался в выбранную жертву и завязывался спор, в который Джон порой пугался, наблюдая за двумя, а то тремя товарищами — зависело от того, скольких Майклу удалось «укусить». Часто он начинал свои колкости с выражения сомнения, мол «правда ли так думаешь?». Это Калико слегка веселило. Вилли приходилось спорщиков «разнимать» или, как описывалось в книгах красивее, сглаживать острые углы, в остальное же время он по большей части молчал или наблюдал, да порой также вставлял свои истории. Джеймс был у младшего капрала на подхвате: слушал одних, других и также высказывал своё мнение, и его-то Майкл точно пытался нет-нет да вытащить на арену спора. Джон же больше слушал, наблюдал и внимал в себя истории подобно тому, как читал книги. Пил меньше, скорее пригубливал. И его полностью устраивало то, что его никто не доставал, и товарищи приняли его роль молчаливого слушателя — хотя точно Калико несколько раз замечал на себе взгляд Майкла, пока же провокатор не находил, чем поддеть. Верно же: Джон не особо-то и говорил, что за столом.       Как бывало во всех беседах: начавшаяся непринуждённо она таковой оставалась вплоть до момента, как кто-то не затрагивал темы политики, религии или тем иерархии. И если насчёт религии товарищи сошлись — одни разделяли ортодоксальность пуританского учения либо утверждали веру просто в Господа, другие воздерживались и обозначали строгое, что в успехах Британского ружья и Колониального ополчения «виновны» солдаты, а не вера, благословение и учения.       Не к венку, стоявшему внизу таверны, было сказано.       Сошлись и насчёт политики: товарищи обсуждали войну, Джон молчал, удивлялся, обещал подумать после над тем, что подслушал, после выпили за смерть французам, которых любой англичанин и подавляющее большинство американцев люто ненавидело. И упоминание картавых побуждало у последних, сколь заметил Джон, ненависть, которая застилала глаза и заставляла набухать вены.       Иерархия пошла скверно…       — А и я говорю, квакеры слишком якшаются с индейцами, будто за равных их принимают! — выхватил грубое захмелевший Калико и посмотрел на говорившего Эллиоса.       Джон нахмурился, затем кивнул. Квакеры. Вспомнил. Большинство из них было представлено в Ассамблеи в Пенсильвании — колонии, что располагалась на границе владений Британской Империи в Северной Америке.       — Почему будто? Они вообще считают: это наша вина в их нападениях на нас. Вина колонистов и недопонимания, — растянул Майкл, выдохнув дым от раскуриваемой трубки. Глаза тот привычно сощурил на Эллиосе, однако на этот раз его колкость не оказалась укусом, наоборот подстегнула к разговору. Эллиос покачала головой.       — Как же. Они и нас виноватыми считали. Раньше в Бостоне с ними вообще худо было, — вдруг пояснил Вилли. Джон глянул на него и прислушался, продолжая подпирать рукой щёку. — Из Рот-Айленда постоянно к нам ходили, обвиняли наших в неверной вере.       — Да ладно! — выдохнул со смехом Эллиос.       — Я те говорю: выгоняли, высекали, те приходили и приходили, будто мёдом обмазано, — хмыкнул Хилл. — Вон, Майкл помнит, как мы за ними ещё милицаями бегали по указам.       Майкл улыбнулся. Джон удивился — вот оно что! Так они бывшие товарищи!       — Скажем так, квакеры имеют нездоровую страсть к мученичеству, потому что для них розги? Только благодать, — растянул Майкл и сделал затяжку.       Сослуживцы посмеялись, Джон не понял, шутка ли это или квакеры такие, какими их описал товарищ, зато уловил на себе взгляд Майкла. Стоило им глянуть друг на друга, как провокатор сощурился. Калико запаниковал.       — Что есть, то есть, — продолжал Вилли. — Страшнее индейцев, я скажу. Тем хотя б оружием пояснить, здесь же, — он цокнул, — нет.       — Выходит, друг друга они стоят, вот что! — вспыхнул Эллиот. — И ещё одни с другими догово-о-оры заключают. Какие договоры?! — расходился всё больше он.       Джон, замечая, как Майкл также поглядывал на него, дёрнул головой на место рядом — но Уильям и Джеймс отошли то ли за выпивкой, то ли отлить. Становилось худо. Несмотря на выпитое, Калико явно понимал — Майкл точно избрал его следующей жертвой.       — Будь моя воля…       — Ничего не меняется, — перебил его Вилли, Эллиос осёкся. — Всё как в прошлый раз. — Он откинулся на спинку и достал трубку. Майкл неохотно отвлёкся от гляделок, когда товарищ хлопнул его в плечо, и любезно передал свой мешочек с табаком. Размышляя, Хилл начал запихивать табак в трубку:       — Пенсильвания отсидеться хочет. Точнее квакеры, как в другие войны, — он поджёг табак в трубке, — а нам потом своих терять. Всё потому, что кто-то пацифистом заделался.       Эллиос фыркнул:       — Разыгрываешь, что ли? — не поверил он.       — Почему же? Не шучу. — Вилли косонул на него. — Самая западная колония из пацифистов состоит, та, что на линии фронта. Все три войны отсиживались, и сейчас хотят!       — С-с-сукины дети! — зашипел Эллиос и стукнул по столу. Джон встрепенулся, глянул на товарища и, осознав, что опасность миновала, подпёр обратно щёку рукой. Эллиос сделал щедрые глотки эля.       И вроде разговор пошёл на спад, да только раздалось привычное украдкой от Майкла:       — А про резню слышали?       Вилли кивнул, Эллиос покачал головой, Джон же и вовсе желал, чтобы разговор постепенно сходил: Эллиос расходился больше, Майкл кидал на Калико взгляды, сам Джон и не знал, чего говорить, да такое, чтобы и всем пришлось по духу, и Майкл не укусил змеёй. И в теме прошлых войн, колоний, квакеров товарищи куда более были подкованными, Джон только академическими знаниями хвастать мог, и куда теории-то с практикой? В газетах и то порой приукрашали.       Потому Джон вновь промолчал. Эллиос-таки не выдержал: глянул на Вилли, на Майкла и кивнул на последнего:       — Чё там с резнёй-то? — Он подпёр рукой подбородок.       — Индейцы в конце осени вот зашли в западные поселения Пенсильвании и вырезать начали, — спокойно проговорил Майкл, будто не об убийстве гражданских говорил. Джон дрогнул, посмотрел на того и притих — в сознании мигом возникли воспоминания о байках про снятие индейцами скальпа. Хотя не такие-то уж и байки. — В газетах умалчивается. Скрывается. Не освещается. У меня у брата там сын живёт, вот недавно письмо получили. Говорят совет собирают и в столицу планируют идти, добиваться вооружения милиций и денег на обороны.       — У них нет милиций? — не поверил Эллиос.       — Нет, — сухо ответил Майкл и покачал головой.       Эллиос снова забурчал ругательства, но их перебил вклинившийся Вилли:       — Понимаешь же что. Тут же опасность не только индейцы. Французы начнут границы проверять. Смысл в том, что можно быть пацифистом и мероприятия оборонные делать, форты там строить, ссуды на оружие гражданским, ополчение поддерживать, — все закивали, и Джон кивнул, — а тут пацифизм лютый, без обороны. Вот французы — помяни моё слово! — начнут заходить. И что увидят? Что ни укреплений, ни милиций, ни ополчения — ни-че-го!       — А рядом колонии не могут выделить? — не унимался Эллиос.       Майкл и Вилли фыркнули почти одновременно — так, будто Эллиос дурость сморозил.       — Эт не их забота и не наша другое оборонять. Нам бы своих защитить, — пояснил Майкл. — А их нежелание — их ответственность, и кровь на их руках.       Джон не совсем понял, но встревать не стал, решил переговорить об этом с Уильямом после. Меж тем тишину нарушил вновь Эллиос, у которого всё не складывалась логика.       — Вы как будто сказки рассказываете! — не верил он. — Ну как же так можно! Западная колония и на оборону деньги не выделяет? При спорной рядом территории и освоении Огайо?! Да ну бред какой-то! — Он снова стукнул кулаком.       Джон вот тоже сомневался.       — Есть спасение, — вставил словцо Майкл, — однако так себе. Бенджамин Франклин Ассоциацию Добровольцев создал и партию. Вот только в немилости она что у квакеров, что у губернатора, пока вот бегает Франклин между двух огней и договориться пытается, — Майкл выдохнул устало. Джон не узнал его — будто с этим выдохом товарищ испустил весь свой дух зазнайки, далее он говорил более тревожно:       — А пока. Чем быстрее французы будут понимать, что пацифизм действительно таков, как у квакеров, что мешает им собрать силы и просто смести Пенсильванию? Единственная защита — горы и сейчас зима. По весне же обойти горы и перебраться, и вот тебе и колония полностью без боя отданная.       Джон сник, у него появилось совершенно иррациональное желание положить Майклу руку на плечо и выказать так поддержку. Он понимал, что Майкл — каким бы ни был доставалой — беспокоился за племянника, которого упоминал в разговоре. Также он понимал, что они с Майклом не настолько близки, чтобы выказывать жестом. Заместо Калико это сделал Вилли.       — Не будем в будущее прыгать, в настоящем не прожив. Франклин — тот ещё баламут, всем Бостоном знаем, потому он-то и переломить может. — Вилли похлопал Майкла по плечу. — А своим напиши, коль худо будет, пускай пишут. У меня есть знакомые в Джерси и Йорке — переберутся к ним, переждут. Если надо и в Бостон переселим. Здесь всегда безопасным было.       Майкл кивнул, улыбнулся. Джон также. Бенджамина Франклина он читал в коротких очерках в газетах, слышал мельком и про то, что как-то тот в немилость в Бостоне попал, когда газета его брата печатала очерки Бенджамина с критикой Ассамблеи и Короля. Но, как бы то ни было, на некоторое время за столом повисла тишина, скорее на плечи каждого осело бремя разговоров о возможном скором очередном объявлении войны. Молчали, думая о своём. Вилли и Майкл пыхтели трубками, Эллиос пил, Джон мечтал скорейшего возвращения Уильяма и Джеймса. В конце концов, не выдержал Эллиос: он стукнул кружкой по столу и будто бы зарычал от злости:       — Моя б воля! Разом бы их порешил! Местничковых! Квакеров — из политики, индейцев — ловить и в рабство! Продавать той же Испании или на свои нужды!       Джон дрогнул, глянул на Эллиоса. Слово «рабство» неприятно резануло слух. Эллиос продолжал:       — Как с неграми, темнушками, чёрными — только на рабство и годные, и убийства, звери!       — Ну-ну, — примирительно заговорил Хилл. — Не наша колония, нечего и носа совать. Хотят своих терять, пускай теряют, коль в благодетели заделались.       Эллиос фыркнул, оттянул уголок губ, но продолжать вроде бы не стал. А вот Калико, осматривая товарищей, потупил взгляд на свою кружку и выпалил:       — Рабство? — И вроде как сказал в мыслях, да судя по окончательно наступившей тишине, выпалил вслух. Джон кашлянул и неуверенно поднял взгляд.       Трое смотрели на него, особенно — чёрт Майкл, вернувший себе дух зазнайки. Уильяма не было. Как и сумевшего бы привести равнозначных аргументов Джеймса. Калико сглотнул.       — Наш тихушник, полагаю, не знает за рабство? — растянул «сладкими речами» змея Майкл. — Что в своих умных книжках не нашёл упоминания?       — Я… — Джон выпрямился, опешил. Его взгляд забегал от Майкла на Вилли, с Вилли на Эллиоса и обратно.       — Книжках? — усмехнулся Эллиос.       Майкл медленно повернул в его сторону голову.       — Ага, читает постоянно, не вылазит. — И вновь вернул на Джона взгляд.       — Я… Я не знал, — сознался Калико.       — Не знал? — посмеялся Вилли. — Откуда ж ты?       — С Труро, что в Корнуолле, Англия, — отчитался через нежелание продолжать Джон и сделал вдох. Набравшись храбрости, Калико спросил:       — Разве справедливо рабство?       На лицах всех троих пробежали тени. Эллиос так вообще вскинул брови и презрительно губы в усмешке дёрнул, когда как Майкл смотрел змеёй да головой покачал. Только Вилли просто глядел и пыхтел трубкой.       Отступать было поздно.       — Не менее справедливо, чем плата за их бесчисленные нападения, убийства наших и постоянное держание в страхе деревни, сёла и города, — ответил Майкл. Джон дрогнул, ощущая, как по рукам побежали мурашки, а воображение вовсю гуляло, рисовало жуткие картины. — С дикарями не разговаривают на языке дипломатии и книг, с ними разговаривают на понятном им языке насилия.       — Неужто? — фыркнул Калико. — А Конфедерации ирокезов, Шести наций, Конфедерации Вабанаков?       — Ох, Джон, — выдохнул Эллиос, и Джон так-то подумал, что двое против одного как-то вообще несправедливо. Хорошо, пока Вилли молчал.       Калико поймал на себе взгляд Эллиоса — товарищ смотрел подобно отцу, когда Джон как-то косячил, или как Уильям, когда Джон откровенно не понимал чего-то. Словом, снисходительно.       Эллиос настаивал:       — Если начитался умных дипломатических слов, не значит, что таковое будет в реальности. Все эти Конфедерации, договоры, соглашения — все это всего лишь так, для проформы, ничего не значит по сути.       Джон задохнулся от гнева. «Глупости!» — воскликнул он про себя, вспоминая прочитанные альманахи, где были нет-нет, но изложены документы соглашений, очерки, акты.       — К тому же черномазые более выносливы, чем каждый из нас, — презрительно подхватил Майкл. — Стоят они дешевле, работают лучше. И моей жене и детям допустим не придётся работать на плантациях, гробить своё здоровье за гроши. Они смогут найти более достойную работу.       — Но придётся работать им, — не унимался Джон. — И не работа это, это рабский труд. — Калико заметил внимание Майкла и тысячу раз проклял себя за то, что не придержал язык за зубами. Теперь же Майкл откровенно ликовал, радуясь проведённой провокации, которая не удалась с обсуждением Пенсильвании и квакеров.       — Ты бы пошёл работать на такое? — вдруг спросил Эллиос.       — Я и работал на такое, — огрызнулся Джон и припомнил отца. — Как шахтёр только. За гроши и то, если у шахты был доход, а иногда его и вовсе не было.       Калико почти не чувствовал стыда за то, что пришлось соврать — да и особо он не соврал. Только обул сапоги отца, вспоминая труд его, других шахтёров, тех из них, что гибли под завалами за эти самые гроши, и чаще просто гробили здоровье.       — Это не рабство, — усмехнулся Эллиос.       — Да ладно, — вдруг кисло хмыкнул Джон. — Работать по двенадцать часов в день, после идти на работу к господу, которому ежемесячно платишь деньги за землю. А при переходе наследства он ещё повышает ренту на землю, особенно в дни отсутствия дохода на шахте. Землю не выкупить становится, зато господ распоряжается, что и как делать, кому с кем жениться и другое.       Помолчали. Только музыка и веселье доносились с нижнего этажа. Джон же, чуть остудив пыл, понял, что про жениться мог бы и не добавлять — это могло косвенно подвести их, а могло и нет. Да и за свою вспыльчивость вскоре стыд испытал: хотя подсознательно оправдывался. Его загнали двое на одного, да к тому же выпивка язык развязала. «Потому и надо взять себя в руки», — вспомнив за свой секрет, Калико выдохнул и отвёл взгляд. Продолжать не хотелось, закончить и сгладить углы было некому, Вилли будто и не стремился делать этого.       Но Джон ошибся.       — Думаешь, так только в Англии? — начал Вилли, и Джон нехотя поглядел на него, невольно прислушался, зная, что, как и в прошлые разы, может Хилл станет мостом между Калико и другими товарищами. — Каждый из нас тоже не особо-то и вольный. Империя живёт благодаря иерархии, и каждый в ней занимает своё место. Как и негры, и индейцы, только они стоят на порядок ниже нас. Иерархия отражена даже в небесных заветах.       Джон несогласно дёрнул уголком губ, про себя же растягивая тот завет, на который отсылал Вилли: «Ибо кто возвышает себя, тот унижен будет…» Но язык прикусил, взгляд потупил, подобно как раньше в служении у дворянина, чтобы дать впечатление, мол раскаивается он в сказанном. Остальные и не продолжали, будто бы удовлетворила их уловка.       К счастью, вернулись Джеймс и Уильям. Они принесли новые кружки с элем, да тут же заметили, что что-то не так.       — О чём разговор? — уточнил Тессон, садясь рядом.       — Наш дружок сделался поборником защиты черномазых и индейцев, — выпалил колко Майкл. Джон, делая щедрый глоток эля, смерил того усталым взглядом да в красках вообразил, как специально подложит тому что-нибудь в кровать — змей или какую-нибудь другую склизкую плавающую гадину.       Уильям присвистнул, посмотрел на Джона. Джон смолчал.       — Эт что, у нас квакеры в рядах появились? — посмеялся Джеймс, также смотря на Джона.       Калико надо было как-то ответить. Он поставил кружку, осмотрел всех и, вспоминая разговор, проговорил:       — Если б квакером был, меня б с вами не было. Не пацифист я. К счастью или к сожалению.       Все посмеялись. Джон также улыбнулся, выдавил из себя улыбку, хотя из головы всё же не выходил разговор о рабстве. Но конфликт вроде бы был исчерпан, на том и чудно. Остаток вечера Калико просидел также, больше слушая, внимая и желая поскорее вернуться в казармы и укрыть момент дабы сделать записи в дневниках.